Нарисуй мне дождь

на квартиру к Клане. В этих приездах прослеживалась уже какая-то закономерность. Кланя, глядя на нас, как всегда, рассмеялась. Какой она все-таки дурносмех! Сказала, что идет к подруге и вернется завтра. Попросила, чтобы когда мы будем уходить, заперли комнату, а ключ положили под половик перед дверью. Я знал причину ее беспокойства, украсть в комнате у Клани было нечего. Как раз этого, она болезненно стеснялась. Поселившись в этой коммунальной квартире, она, открытая душа, пускала в свою комнату соседок, которые чуть ли не в глаза, принялись о ней судачить, упрекая ее в нищете. Теперь граница на замке, плюс упорно распускаемые Кланей слухи о том, что она купила и вот-вот привезет, то ли уже привезла и расставила в своей комнате новый импортный гарнитур, торшер и даже фортепиано… Этим мебельным гарнитуром и фортепиано (которое на трех ногах…), она дразнила их уже несколько недель, доводя своих соседей до конвульсий, закрывая перед их любопытными носами дверь, для надежности занавесив ее со стороны комнаты каким-то покрывалом.
— Зовсім забагато для жінки — не є доста [45], — улыбнулась она мне на прощанье, указав глазами на Ли, и исчезла.
Ли уже спала, сидя за столом. Я отыскал в одном из ящиков рассохшегося комода относительно чистые простыни, перестелил постель и уложил Ли. Голова была пуста, все мысли покинули ее. Ли больным голосом чуть слышно попросила пить. Я отпоил ее вначале холодной водой, а потом кипятком с рафинадом, чая у Клани не было. На общей кухне с потолком в пятнах плесени и протечек, я случайно взял не Кланин чайник и получил въедливое замечание от Кланиной соседки, старой образины с повадками тюремной надзирательницы. Выслушав пару ее реплик, я понял, что передо мной искусница по части гнусных намеков.
Коммунальная кухня ‒ главная достопримечательность коммунистического быта. Вокруг была невероятная грязь. Подошвы липли к линолеуму, из-за многолетних наслоений грязи рисунок на нем исчез. Однако заметно было, что обитатели этой коммуналки все-таки тяготеют к чистоте. Чтобы не мыть газовую плиту, они ее периодически красили. Краска не держалась на жирных наростах грязи и отслаивалась пластами, от этого создавалось впечатление, что газовая плита одета в лохматую шубу. Выждав пять минут, я вернулся на кухню забрать закипевший чайник, здесь меня уже поджидал целый трибунал, вернее «сталинская тройка» из трех разъяренных старых фурий. Пока я галопировал по коридору до Кланиной комнаты, перебрасывая с руки на руку раскаленную ручку чайника, они скакали по бокам в виде эскорта, торопливо сообщая мне, что давно уже подозревают Кланю в недостойном поведении и других тяжких преступлениях, и давно бы уже донесли на нее в компетентные органы, если бы имели свободное время. Уже в захлопнутую перед ними дверь они выкрикнули все, что они думают о Клане, обо мне и всех на нас похожих, вымещая на мне годами накопленную злобу на соседей и весь мир в придачу.
На меня будто вытряхнули грязное пыльное тряпье. Откуда берется этот злобный хлам? Эти руины бывших людей, разве они всегда были такими? Едва ли, и они когда-то были молодыми, как и все мы, а стали конечным продуктом нашей замечательной жизни. Неужели подобные метаморфозы ожидают и меня с Ли? А, чем мы лучше? Как жаль, такой бесславный конец. Нет, я на него не соглашусь. Никогда!
Быстро темнело. Затянутое тучами небо за окном слилось с подступающими сумерками. Ли протрезвела настолько, что потребовала от меня интимной близости. Скрепя сердце, я разделся и лег с нею рядом. Она лежала на спине, плотно зажмурив веки, мне видны были черные дыры ее ноздрей. Согнула ноги в коленях и выгнула спину, когда я расстегивал ей лифчик. Ее руки сомкнулись вокруг моих плеч. При малейшем движении металлические пружины кровати издавали душераздирающий скрежет. К счастью, это продолжалось недолго, алкогольное отравление свело на нет ее желание. Было слишком поздно, и мы остались здесь ночевать. Я никак не мог заснуть, лежал рядом с ней, такой одинокий, будто ее не было рядом, не понимая, почему я чувствую себя совершенно опустошенным? Она, будто выпила из меня жизненные силы, не дав взамен ни нежности, ни тепла. Подумал я, незаметно проваливаясь в темную яму сна.
Звон погребального колокола усиливался, его удары раздавались все ближе, громче и чаще, как тревожное предостережение. Под окнами с оглушительным лязгом промчался заблудившийся трамвай. «Остановите, вагоновожатый, остановите сейчас вагон», ‒ подумалось мне. Не полностью очнувшись ото сна, я долго приходил в себя, изумленный наступившей тишиной. На улице не переставая дул ветер, тихо постукивая в окна. В комнате стоял полумрак, причудливые тени метались по стенам. На столбе перед домом качался фонарь, словно его раскачивала нечистая сила. Я пребывал в состоянии между сном и реальностью, смотрел вверх и не видел ничего, кроме потолка. И вдруг… ‒ я увидел небо! И голубая небесная высь бездной разверзлась предо мной. Спал ли я? Не знаю. Смутная тревога охватила меня, появилось необъяснимое, все возрастающее ощущение опасности, похожее на то, что бывает в ночных кошмарах. Вдруг возникло непреодолимое инстинктивное желание бежать!
Рядом с кроватью произошло какое-то шевеление, будто изменилась неподвижность темноты, ‒ черного на черном. Присмотревшись, я увидел перед собой невысокую худую старуху. Лица ее я не разглядел, оно смутно желтело под низко надвинутым на лоб черным платком. Я зажмурился, в надежде, что это видение, и оно исчезнет, но оно не исчезло. Незнакомый мне ранее леденящий страх смерти завладел мною. Старуха то и дело наклонялась надо мной, протягивая ко мне руки и тут же боязливо отшатывалась, вдруг осмелев, положила две костлявые ладони мне на грудь. Стопудовая тяжесть придавила меня. Несмотря на все мои усилия, сделать вдох мне не удалось. Я лежал, прислушиваясь к громкому стуку своего сердца. Сердце начало давать перебои, и вместо двух ударов: тук-тук, раздался лишь один, ‒ тук… Сердце замерло и остановилось. Я лежал и не мог пошевелиться, не в силах преодолеть вязкую тину засасывающего меня болота. Я хотел закричать, даже голосовые связки заболели от напряжения, но лишь беззвучно открывал рот. Крика не получалось, мой крик тщетно метался по скованному кошмаром рту.
Умирая, я застонал. Как же… ‒ о, как же я хотел, чтобы Ли услышала меня и помогла прогнать старуху! Испугавшись моего стона, старуха отпрянула, потом снова приблизилась и опять положила свои ледяные ладони мне на грудь. Я застонал