В погоне за счастьем

Что? Упала в твои объятия? Расплакалась? Сказала, что так боялась, что ты ее бросишь? А потом призналась, что любит тебя?
Да… все именно так, как ты сказала. И еще добавила, что семья отречется от нее, если она родит ребенка без отца. После знакомства с ними я понял, что тогда она говорила правду. Не осуждай ее…
Какого черта я стану ее осуждать? Будь я на ее месте, я бы сделала то же самое.
Я почувствовал, что у меня нет выбора. Сразу вспомнилось: ты в ответе за свои деяния… от грехов плоти не уйти…и прочая католическая ересь о чувстве вины, вынудившая меня сказать ей «да» и дать обещание жениться.
Весьма ответственный поступок.
Она порядочная женщина. У нас нет особых проблем. АУ как-то ладим. Я бы сказал, что у нас… дружеские отношения.
Я промолчала. Он коснулся одного из конвертов и сказал:
Я написал тебе второе письмо по дороге в Гамбург. В нем я объяснил…
Мне не нужны твои объяснения, — сказала я, отпихивая конверты.
Хотя бы возьми их домой и прочитай…
А смысл? Что случилось — то случилось… и прошло уже четыре года. Да, мы провели вместе одну ночь. Я думала, что это может стать началом чего-то. Я ошиблась. С'еst la vie  [44]. Конец истории. Я не сержусь на тебя за то, что ты «исполнил свой долг» и женился на Дороти. Просто… ты мог бы избавить меня от многих страданий и боли, если бы объяснился со мной, рассказал, что происходит.
Я хотел это сделать. Собственно, об этом мое второе письмо. Я написал его, когда возвращался на пароме в Гамбург. Но когда я туда прибыл и обнаружил, что меня дожидаются три твоих письма, я запаниковал. Я просто не знал, что делать.
И ты решил, что лучший выход — не делать вообще ничего. Проигнорировать мои письма. Держать меня в подвешенном состоянии. Или, может, ты надеялся, что я наконец уловлю намек и просто исчезну из твоей жизни?
Он уставился в свою чашку и замолк. Говорить пришлось мне.
 Еgо te absolvo  [45]… этих слов ты ждешь от меня? Я могла бы простить тебе свой позор. Могла бы смириться с твоей виной. Даже с правдой. Но ты выбрал молчание. После того как клялся мне в любви — а что может быть выше? — ты не смог разобраться с простейшей этической проблемой — объясниться со мной.
Я не хотел причинять тебе боль.
О господи, не надо кормить меня этими избитыми фразами, — воскликнула я, чувствуя, что закипаю от злости. — Ты сделал мне гораздо больнее, оставив в неизвестности. И когда ты все-таки снизошел до того, чтобы послать мне открытку… что ты написал? «Прости».После восьми месяцев, что я забрасывала тебя письмами, это все, что ты смог мне сказать? Как же я презирала тебя, когда получила эту открытку.
Иногда мы сами не ведаем, что творим.
Он снова выбил из пачки сигарету. Хотел закурить, но передумал. Он выглядел растерянным и печальным — как будто не знал, что делать дальше.
Мне действительно пора, — сказала я.
Я поднялась из-за стола, но он удержал меня за руку:
Я точно знал, где ты живешь последние два года. Я читая всё, что ты писала в журнале. Я каждый день порывался позвонить тебе.
Но не позвонил.
Потому что не мог. До сегодняшнего дня. Когда я увидел тебя в парке, я сразу понял, что…
Я отдернула руку и перебила его:
Джек, это бессмысленно.
Пожалуйста, позволь мне снова увидеть тебя.
Я не встречаюсь с женатыми мужчинами. А ты женат, не забыл еще?
Я развернулась и быстро вышла из кафе, не оглянувшись посмотреть, идет ли он следом. Вечерний январский воздух обжег лицо, словно пощечина. Я хотела двинуться обратно к дому, но боялась, что он может снова позвонить. Поэтому я поспешила в сторону Бродвея, по дороге нырнув в лобби-бар отеля «Ансония». Я села за столик у двери. Выпила виски. Заказала еще.
 Иногда мы сами не ведаем, что творим. 
Как я, влюбившись в тебя.
Я оставила на столе мелочь. Встала и вышла из бара. На улице поймала такси. Попросила таксиста ехать в центр. Когда мы доехали до 34-й улицы, я попросила его вернуться назад. Водителя удивила столь резкая перемена маршрута.
Леди, вы вообще-то знаете, куда вам нужно? — спросил он.
Понятия не имею.
Таксист высадил меня у подъезда моего дома. К моему облегчению, Джек не слонялся под окнами. Но он все-таки заходил, потому; что два конверта ждали меня у порога квартиры. Я подняла их. Зашла к себе. Сняла пальто. Прошла на кухню и поставила на плиту чайник. Оба письма я швырнула в мусорное ведро. Заварила себе чаю. Вернулась в гостиную. Врубила Моцарта, К 421, в исполнении Будапештского струнного квартета. Устроившись на диване, я попыталась вслушаться в музыку. Но уже через пять минут встала, пошла на кухню и достала письма из мусорного ведра. Я села за кухонный стол. Положила перед собой конверты. Долго смотрела на них, призывая себя невскрывать их. Звучала музыка Моцарта. Я все-таки взяла в руки первый конверт. На нем был указан адрес моей старой квартиры на Бедфорд-стрит. Буквы были слегка смазаны, как будто конверт побывал под дождем. Сам конверт был мятым, пожелтевшим, старым. Но был по-прежнему запечатан. Я надорвала бумагу. Внутри оказался сложенный листок фирменной бумаги «Старз энд Страйпс». Почерк Джека был аккуратным и разборчивым.
 27 ноября, 1945 г. 
 Моя красавица Сара! 
 Вот и я — где-то у берегов Новой Шотландии. Мы в море вот уже два дня. Впереди еще неделя пути, прежде чем мы пришвартуемся в Гамбурге. Мой «личный кубрик», мягко говоря, тесноват (десять на шесть — короче, размером с тюремную камеру). Конечно, ни о какой приватности говорить не приходится, поскольку я делю каюту с пятью ребятами, двое из которых отчаянные храпуны. Пожалуй, только у военных достанет смекалки запихнуть шестерых солдат в чулан. Неудивительно, что мы победили в этой войне. 
 Когда пару дней назад мы подняли якорь в Бруклине, мне едва удалось побороть искушение сигануть за борт, доплыть до берега, впрыгнуть в вагон метро, чтобы оказаться на Манхэттене и постучать в дверь твоей квартиры на Бедфорд-стрит. Но это могло бы стоить мне года на гауптвахте, в то время как нынешний мой приговор грозит лишь девятью месяцами разлуки с тобой. И тебе все-таки лучше встречать меня на бруклинских верфях в сентябре… иначе я могу совершить какое-нибудь губительное безрассудство, вступлю, чего доброго, в орден христианских братьев. 
 Ну что я могу вам сказать, мисс Смайт? Только одно: все говорят о пресловутой любви с первого взгляда. Сам я никогда в это не верил… и считал, что все это сказки из плохого кино (чаще всего с Джейн Уаймен в главной роли). 
 А не верил, наверное, потому, что со мной такого никогда не было. Пока я не встретил тебя. 
 Тебе не кажется, что жизнь замечательна в своей абсурдности! В мою последнюю ночь в Нью-Йорке я попадаю на вечеринку, где не должен был оказаться, и… там же появляешься ты. Увидев тебя, я сразу подумал: я женюсь на ней. 
 И я женюсь на тебе… если ты меня дождешься. 
 Согласен, я слишком опережаю события. Согласен, наверное, меня слегка занесло. Но любовь на то и любовь, что делает тебя нетерпеливым и сумасшедшим. 
 Старший сержант зовет нас в кают-компанию, так что на этом мне придется закончить. Это письмо я отправлю сразу, как только мы прибудем в Гамбург. А пока я буду думать о тебе день и ночь. 
 С любовью, 
 Джек. 
Едва дочитав письмо, я кинулась перечитывать его. Снова и снова. Как мне хотелось быть недоверчивой, скептичной, упрямой. Но вместо этого я испытывала лишь грусть. Оттого что та ночь подарила ощущение счастья, но оно ускользнуло.
Я взяла в руки другой конверт. Такой же съежившийся от высохших капель воды, такой же затертый. Словно напоминание о том, что бумага — как и люди — заметно старится за четыре года.