Шемячичъ (СИ)

«Беречь, так беречь, — не стал возражать и противиться воле государя князь. — Придут иные указания — исполним и их. Служить православной вере и Руси Святой можно разно».
Ближе к осени, когда от крымчаков, по сообщениям дозоров, очистилась степь, Василий Иванович, собрав под своей рукой около трех с половиной тысяч ратников — рылян, курчан и северцев — повел их на Киев.
— На что нам Киев? — удивился Дмитрий Настасьич.
— Нам он не нужен, — нахмурился князь, которому не понравился тон воеводы. — Но он нужен московскому государю.
— А тому зачем? — не распознав недовольства, продолжил допытываться Настасьич. — Разве у государя земель не хватает?..
— Земель-то, возможно, и хватает, но Киев — это русский город. Ни литовский, ни польский, а русский! И он должен быть с Русью. Теперь понятно? — повысил голос Шемячич. А про себя подумал, что Дмитрию далеко до Прохора Клевца: тот бы глупых вопросов не задавал, сам все понимал.
— Теперь понятно, — уразумел, наконец, воевода.
— Раз понятно, то больше ненужных речей не веди. Голова целей будет. Лучше за порядком в полках следи.
Воевода понял, что князь не в восторге от общения с ним, и направился к первой сотне, чтобы проследить за порядком.
Хоть Киев и был захвачен врасплох, но взять его не удалось. Впрочем, такой задачи рыльский князь перед собой не ставил. Достаточно было внести панику и пощипать окраины. А это получилось как нельзя лучше: не жалели ни изб ремесленного люда, ни теремов торговых гостей и польской шляхты, ни храмов. Особенно досталось католическим костелам. Отягощенные добычей, но без полона, который бы сковывал движение, возвратились в Рыльск.
Дома ждало радостное сообщение: у сына Ивана и невестки Анастасии появился первенец, нареченный Юрием.
«Может теперь сын за ум возьмется, — подумал Василий Иванович, — и хоть к старости опорой мне и сестрам станет. Сколько можно нос от ратных дел воротить да на храмы монастырские поглядывать… А случись со мной, не дай бог, что… кто о сестрах единокровных позаботится?.. А им лет через десять и о замужестве задуматься надо».
Дочери Василия Ивановича, Марфа и Ефросиния, рожденные буквально через год с небольшим одна за другой — так уж случилось — росли дружно. Целая дюжина мамок да нянек пестовала их с утра до вечера. От челядинок не отставали боярыни и боярышни, проводившие многие часы во дворце с княгиней Ксенией Михайловной. Та после рождения дочерей от тихой сытной жизни разрумянилась ликом и раздобрела телом. От прежней березковой стройности даже следа не осталось. Зато возлюбила властвовать. И не только над прислугой и челядью, но и над женами немногочисленных рыльских бояр и боярышнями. Соберет их со всей округи и ну, давай, туда-сюда по дворцу шастать. Шум да гам стоит, словно в курятнике, когда какая-нибудь пеструшка снесется, а все товарки ее радуются. Случалось, что порой всем скопом садились за вышивание. А чтобы работа не была скучной, княгиня приказывала сенным девицам песни петь. И так с утра и до вечера. С перерывом разве что на обеденное застолье.
Князь в дела княгини не вмешивался, придерживаясь древней мудрости: «Чем бы баба не тешилась, лишь бы не докучала».
2
Следующие четыре года, по велению государя Василия Иоанновича, рыльский князь с северскими полками оберегал южные рубежи Московского государства. Особенно тяжко пришлось в 1516 и 1517 годах, когда волна за волной накатывались крымчаки и ногайцы на южное порубежье Московского государства. И как сказывали разведчики, их было не менее двадцати тысяч. Одни шли на Тулу и Рязань, другие к Путивлю и Рыльску. От Тулы врага гнали молодые князья-воеводы Василий Семенович Одоевский и Иван Михайлович Воротынский. От Путивля и Рыльска трижды гнали князь Василий Шемячич с воеводой Дмитрием Настасьичем. И не просто выпроваживали за пределы земли Русской, но и били их на берегах Псла и Сулы.
Особенно удачной была битва полков северского князя на Суле, когда не менее пяти тысяч степняков навсегда остались лежать на берегах этой реки. С победной реляцией отправил Василий Иванович своего служивого человека Михаила, сына Януша Кислинского, в Москву — порадовать государя. Государь оценил по заслугам ратное старание рыльского и северского князя: по собственной воле наделил его градом Путивлем.
«Володей и помни о милости моей, — писал в дарственной грамоте Василий Иоаннович. — А еще помни, что за Богом молитва, а за государем служба — не пропадает».
Получив новый удел, Василий Шемячич своим наместником направил туда Дмитрия Настасьича, дав наказ, подобный тому, который получил от государя сам:
— Правь, но не забывай, кому ты этим обязан.
Дмитрий благодарил и клялся в верности. После чего вскоре отбыл в Путивль. Как решил Василий Шемячич, за ним оставалось и воеводство над всеми северскими и рыльскими полками. Это обстоятельство не позволяло Дмитрию долгое время находиться в Путивле. Обязанности воеводы требовали его присутствия то в Новгороде Северском, то в Рыльске, то в Курске, то в малых городищах по Сейму и Пслу. Не князю же, на самом деле, в свои пятьдесят пять лет мотаться по градам и весям, проверяя воинскую готовность местных ратников и укрепленность отдаленных крепостиц.
Василию Шемячичу после успешных ратных дел и государевой милости жить бы да радоваться. Но не тут-то было… Старый недруг, князь черниговский и стародубский Василий Семенович, не имея такого ратного успеха, ревнуя к государевым милостям и имея виды на Путивль, вновь направил в Москву донос. И не только сам отправил со слугой своим, но подговорил еще и пронского князя на подобный оговор.
— Что, бояре, делать станем? — после того, как дьяк зачитал обложные челобитные, спросил Василий Иоаннович думцев, сверкнув грозно очами.
И хотя в Грановитой палате был плотный полумрак, но сверкание государевых глаз ощутилось явственно. Это как в осеннюю непогодь, когда небо, темное от грозовых туч, вдруг озарится сверканием молнии. Либо в ночную грозу.
Государь в последние годы, в отличие от своего покойного батюшки, действительно любившего советоваться с боярской думой, на думцев не оглядывался. Все решал сам. Или с ближними боярами. А вот ныне собрал и сам во всем царственном обличии восседал на тронном месте.
— А пусть прибудет сюда да оправдается, — при общем напряженно-тревожном молчании бояр предложил сухонький митрополит Варлаам. — Мы послушаем и решим: оговор да клевета сие или же правда… Пока же нам князь Василий, внук Шемякин, известен как добрый слуга государев и ратоборец против Литвы и татар. А там кто его знает…
— Верно, верно, — ожили разом бояре. — Пусть приедет и обелится. Тогда и решим, как быть.
— Что ж, бояре, решение ваше мудрое. По сему и быть, — усмехнулся Василий Иоаннович. — А теперь перейдем к другим делам. Эй, дьяк, что у нас следующим значится?
Дьяк дернулся, словно его ожгли плетью, и затараторил о послах, прибывших из Кафы и Казани.
3
— Как быть? — спросил рыльский князь своих ближайших служивых людей Януша Кислинского, Дмитрия Настасьича и вызванного из Новгорода Северского сына Ивана. — Государь вызывает по навету в Москву. Ехать или не ехать. Поедешь — можно головы не снести. И не поедешь — еще вернее можно без нее остаться…
— Поезжай, батюшка, — молвил первым князь Иван. — Грозен государь, да милостив Господь. Не даст в обиду невиновного.
— И я мыслю, что надо поехать и дать отповедь клеветникам, — тихо заметил Дмитрий. — К тому же, не поедешь ты, княже, приедут за тобой. И тогда разговор иной…
— Прежде чем ехать, надобно челобитную грамоту государю послать. Да обсказать в ней все как есть, — предложил пан Кислинский, поднаторевший за последние годы в крючкотворстве. — А там: Бог не выдаст — и свинья не съест…
— И сам вижу: надо ехать, — согласился с думцами Василий Иванович. — Только грамотку обязательно напишу. Точнее, с тобой, пан Кислинский, сочиним и напишим. Ты, ведаю, большой мастак по этой части.