Музыка страсти
Стоя перед зеркалом, Лалла внимательно оглядела себя. Пышная грудь, тонкая талия, изящная шея, округлые плечи – у нее была прекрасная фигура. Лалла редко пользовалась корсетом. Но сегодня она хотела выглядеть по-особенному, поэтому приказала Биртни потуже затянуть корсет в талии.
Лалла выбрала шелковое платье ярко-малинового цвета. Оно очень шло ей, подчеркивая медно-красный оттенок пышных волос и нежный румянец на белоснежной коже.
– О, мисс, какая прелесть! – с восхищением воскликнула Биртни, когда Лалла была полностью одета.
– Благодарю, – улыбнулась та.
Когда ее шикарные волосы были зачесаны наверх и уложены в тяжелый узел на затылке, а пряди на висках с помощью раскаленных щипцов завиты в кокетливые ниспадающие локоны, Лалла спустилась вниз.
Тодд О’Коннор и Миллисент Пейс, Дейзи и Грей собрались в гостиной в ожидании гостьи.
Грей, одетый в элегантный черный вечерний костюм, стоял у камина, держа в руках бокал с вином, которое отпивал маленькими глотками. Лалла вошла в комнату, шелестя шелковой материей, и поймала на себе его взгляд. Однако не успела она разглядеть выражение его лица, как Грей отвернулся.
– Добрый вечер всем, – радостно произнесла она, – должно быть, я заставила вас ждать?
– Ничего, – ответила Дейзи. Она сменила траур на великолепное бледно-голубое платье из тафты, которое оттеняло ее серо-голубые глаза. – Тодд, налейте Лалле немного хересу.
Грей в задумчивости молча рассматривал свой стакан. В комнате было напряженно тихо. Миллисент первой нарушила тишину.
– У вас прекрасное платье, мисс Хантер, – заметила она.
– Зовите меня просто Лалла, – предложила та.
Взглянув на секретаря Грея, Лалла заметила в ее облике разительную перемену. На смену строгой блузе, пучку и очкам пришло хорошенькое, правда, немного старомодное платье из тафты цвета персика. Такие носили несколько лет назад. Волосы Миллисент были уложены в красивую прическу; масса мелких локонов приятно обрамляла ее лицо.
Обменявшись с ней любезностями, Лалла взяла в руки бокал хереса и присела на мягкий диван рядом с Дейзи.
– Лалла… – вдруг задумчиво произнес Тодд. – Какое интересное имя. Никогда не слышал такого.
– Почему же? – удивилась она. – Моя мать влюблена в английских писателей средневековья и дала мне имя одной из героинь Томаса Мора. А двух моих сестер – Миранду и Порцию – назвала в честь героинь пьес Шекспира. Старшего брата зовут Вильям. Отец всегда шел на поводу у матери, когда давались имена детям. И лишь однажды он воспротивился – когда она хотела назвать единственного сына Меркуцио. Отец не хотел для мальчика печальной судьбы.
Тодд рассмеялся:
– Да уж!
Лалле показалось, что он достаточно хорошо воспитанный человек, но довольно неразговорчивый.
– Мать мисс Хантер, Юджиния, – властная женщина, – пояснила Дейзи. – Она требовала от детей полного послушания, домочадцев держала в ежовых рукавицах. Обычно дети называли ее «императрица». Сколько я ее помню, она всегда была тверда духом и никогда не теряла самообладания.
Лалла вспомнила о характере матери и улыбнулась:
– Да, «императрица» – железная женщина.
– Кстати, сестры Лаллы – очень хорошо образованны, – добавила Дейзи. – Миранда работает врачом, а Порция – знаменитая актриса. – Она отпила хереса и продолжила: – Единственный, за кого я переживаю, – это Вилли. Он ужасно ленив и никак не найдет себе приличного занятия. Ничего удивительного, что он сбежал в Калифорнию.
– Почему же ты ничего не расскажешь о нашей гостье? – неожиданно спросил Грей. Услышав насмешку в его голосе, Лалла сжалась. – Она художница, и я уверен, очень скоро мы увидим ее полотна в величайших музеях мира.
Лалла подумала: о каких картинах говорит Грей – о тех, которые она пишет, или о тех, для которых позирует?
– О, это было бы великолепно! – воскликнул Тодд О’Коннор.
– Ну что вы, я всего лишь начинающая художница. Правда, годы жизни в Париже не прошли даром: я учусь у мастеров и пробую свои силы. Я обожаю жить в Париже! – Лалла горделиво посмотрела на Грея. – Кажется, жизнь там кипит, не останавливаясь ни на минуту, и я свободна и счастлива!
Миллисент округлила глаза.
– Вы хотите сказать, что живете в Париже совершенно одна? Разве такое возможно! А как же вечные тетушки и нянюшки со своими советами? – спросила она и, получив отрицательный ответ, буквально открыла рот от изумления. – Как необычно! А ваша семья не против?
– Я уже говорила, что у нас в семье никто не связан условностями и все абсолютно независимы. Наша мать воспитывала детей так, чтобы они жили свободно.
– Уважаемая мисс Хантер чрезвычайно эмансипированная женщина, равно как и ее сестры, – ехидно заметил Грей.
Миллисент вскинула брови:
– Но вы же не отказываетесь от мысли в один прекрасный день выйти замуж и завести семью?
– Нет, конечно, – согласилась Лалла улыбаясь, – но только если встречу человека, которого не испугают мои взгляды на жизнь.
Грей посмотрел на Лаллу с неприязнью. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Неожиданно он громко сказал:
– Кажется, нам пора к столу, – и направился к двери.
Все поднялись со своих мест. В столовой Миллисент еще долго расспрашивала Лаллу о Париже, а Тодд вступал в разговор лишь тогда, когда того требовали приличия, чтобы поддержать угасающий разговор. Все остальное время он не сводил глаз с Дейзи, однако та держалась подчеркнуто холодно. Грей весь обед молчал, и никто так и не сумел его растормошить. Лалла несколько раз ловила на себе его пристальный взгляд, и выражение холодных голубых глаз не сулило ей ничего хорошего.
Глава 3
На следующее утро Лалла проснулась довольно рано. Яркое солнышко посылало ей в спальню теплые ласковые лучи. Она посмотрела на часы на ночном столике. До завтрака оставалось довольно много времени, и Лалла решила прогуляться. Она быстро оделась и тихо покинула спящий дом. Открыв створку новомодных французских дверей, Лалла оказалась на открытой террасе и с удовольствием вдохнула свежего утреннего воздуха. Земля еще не просохла после дождя, лившего весь предыдущий день и ночь, и все в пробуждающейся природе было тихим и загадочным. Но солнце уже вовсю освещало сочную зеленую листву деревьев, и в его лучах капельки на листьях казались маленькими диковинными изумрудами.
Ожерелье из изумрудов… Мысли Лаллы вернулись к загадочной смерти Джейн Четвин, и, хотя утренний воздух был достаточно теплым, она зябко поежилась. Джейн… Что случилось с ней в ту ужасную ночь перед Рождеством?
Лалла пересекла террасу и остановилась у массивной каменной балюстрады, положив руки на холодные перила. Внизу шумело огромное зеленое море листвы. Неожиданно откуда-то сверху ей на голову упала крупная холодная капля. Лалла вздрогнула. Она подошла к выходу с балюстрады, туда, где начинался спуск с холма. Он состоял из деревянных ступенек, объединенных в пролеты. Сначала, когда дом был только куплен, спуск был небольшим; затем отец Грея и Дейзи приказал добавить еще несколько пролетов. В результате ступеньки доходили примерно до середины холма, заканчиваясь на самом краю двадцатифутового обрыва, и отделялись от него только тоненькими деревянными перилами. «Такие не спасли бы Джейн», – подумала Лалла.
Она начала осторожно спускаться, держась за перила и стараясь не смотреть вниз. Ступеньки были сделаны из массивных прочных деревянных брусков и ни одна не скрипнула под ее ногами.
Дойдя до середины, Лалла остановилась. Она попыталась представить себе тот морозный декабрьский вечер после сильного снегопада: ступеньки лестницы, наверно, покрылись тонким слоем гладкого, скользкого льда, делая спуск предательски опасным. Едва ли кто-то из слуг позаботился тогда посыпать их речным песком – все были заняты приготовлениями к балу. Почему же Джейн взбрело в голову спускаться вниз по этой ужасной лестнице в разгар танцевального вечера?