Ученик колдуньи (СИ)
Еще одна несусветная чушь, но Гвендолин должна, должна была выяснить правду! Пусть лучше он рассмеется ей в лицо, чем она будет мучиться, теряясь в догадках, бродя вокруг да около и стесняясь спросить.
Однако Айхе не рассмеялся. С мрачной серьезностью в голосе он произнес:
— Может, и продал. Я не помню.
— Как это? — оторопела Гвендолин.
— Я не знаю полных условий договора, а если пытаюсь вспомнить, голова начинает раскалываться, — он поморщился и добавил, предупреждая следующий вопрос: — К Кагайе с вопросом о договоре обращаться бессмысленно, сама понимаешь.
— Получается, ты угодил в какую-то безнадежную рабскую кабалу?
— Да надежда-то есть: завершить обучение…
— Только ты никогда его не завершишь, — с твердой уверенностью заключила Гвендолин. — Ведьма не позволит. Будет манипулировать тобой, подряжать на черную работу, заставлять воровать, а потом и… убивать, наверное. Это в том случае, если завтра…
— …меня не растерзает Аргус, — закончил за нее Айхе.
— Ну а если, например, отказаться от поединка? Пойти к колдунье?
Он тяжело вздохнул, качая головой.
— Я не стану унижаться и клянчить о снисхождении. Во-первых, бесполезно, а во-вторых, я себя не на помойке нашел. К тому же, — его голос почти иссяк, — я не в силах сопротивляться ее приказам.
— Но почему именно ты? — в отчаянии воскликнула Гвендолин. — Почему ты должен отвечать за ее гадкие поступки?
— Ну, поступок-то как раз был моим. Это я стащил амулет.
— По ее указке! По условиям договора!
— Ты первая, кого это волнует, — заметил Айхе с нежностью в голосе.
— У меня дурное предчувствие. — Гвендолин ощутила растущий в груди холодный ужас. Сил, чтобы сдерживать его, не осталось, и, отпущенный на волю, он захлестнул ее, сомкнулся над головой, увлекая в пучину черного, беспросветного отчаяния.
— Не хорони меня раньше времени, — попросил Айхе. — Я еще утру нос всей этой божественной шобле на трибунах, и Аргусу в частности.
Обманчиво бодрый и беспечный, он улыбался, легонько, успокаивающе сжимая пальцы Гвендолин, давно соскользнувшие с запястья ему в ладонь. Он словно убеждал ее: не раскисай, я вернусь живым и невредимым. Но в его темных глазах, где-то на самом дне плескался первобытный, животный ужас — страх смерти. И Гвендолин видела его слишком отчетливо, чтобы обманываться, и чувствовала слишком глубоко: в прерывистом дыхании Айхе, в его сведенных судорогой плечах, в резкой складке между бровями. И от безысходной боли едва могла дышать.
— Кстати, у меня нехорошие новости о твоем кузене, — пробормотал Айхе, разрывая зрительный контакт, будто догадываясь о ее горьких мыслях. — Я сегодня вечером был в деревне шша. Дэнни там больше нет.
— Как? — только и смогла вымолвить Гвендолин. — Ты мог ошибиться.
— Не мог. Я всегда отличаю оборотня от человека. Люди в домах были, но все взрослые.
— Куда же он…
— Шша не едят крыс, если ты этого боишься, — обнадежил Айхе. — Понимаю, что утешение слабое, но они сами крысы, и среди них ему было безопаснее находиться.
Гвендолин кивнула, окончательно раздавленная новостью.
— Мне пора возвращаться. — Если она сейчас же не выберется из каморки, то разрыдается прямо тут, повиснув у мальчишки на шее. А это лишнее. Незачем ему слушать ее истерики.
Айхе не стал ни возражать, ни удерживать. Снял чары, погасил огонек и в кромешной тьме проводил Гвендолин до дверцы, ведущей на мостик.
— Не приходи завтра на арену, — на прощание попросил он охрипшим голосом. — Не надо. Как бы там ни было, на поединок лучше не смотреть.
Гвендолин не сумела выжать в ответ ни слова. Молча кивнула, не заботясь о том, что он не может ее видеть. И едва ступила за порог, едва захлопнулась за спиной крошечная дверца, как мир взорвался. Мир одной маленькой, обезумевшей от тоски и ужаса души. Девочка судорожно затряслась всем телом, сползая по стене, притягивая колени к груди, и бесприютно завыла в ладони. Слезы стекали по подбородку, и Гвендолин захлебывалась ими, не в силах остановиться.
О чем она плакала? Об обреченном мальчике с ранеными глазами? О пропавшем брате, чье присутствие ещё недавно с трудом выносила? О матери, оставшейся по другую сторону барьера в какой-то навеки потерянной вселенной? О несправедливости? О ненависти? О бесчеловечности и беспричинной жестокости, о насилии и собственной беззащитности? О любви, обернувшейся горем? Откуда взялась внутри вся эта едкая, раскаленная, выжигающая глаза горечь? Лицо Айхе размытым пятном плавало перед мысленным взором, словно олицетворение всего человеческого в этом уродливом мире. Несмотря на кровное родство с Хозяином Ветров, невзирая на колдовство, пропитавшее его до кончиков ногтей, и удивительную способность превращаться в сказочного дракона, Айхе оставался человеком. Если он погибнет, ведьма восторжествует, а вместе с ней и вся мерзость, вся наводнившая замок злоба, все бесящиеся с жиру и озверевшие от скуки божества и духи, не придумавшие развлечений лучше, чем глазеть на агонию доведенных до отчаяния людей.
Неожиданно — она не сразу сообразила, что происходит, — ее обхватили чьи-то руки. И прижали к чужому телу, успокаивая, гладя по волосам. И знакомый голос все с той же взволнованной хрипотцой прозвучал над ухом:
— Ну что ты, глупая, перестань.
Гвендолин развернулась, вцепившись Айхе в плечи, пряча лицо в ложбинке между его плечом и шеей, содрогаясь всем существом и нисколько не заботясь о том, что щеку царапают острые, холодные края амулета, а перекошенный ворот рубашки пропитывается слезами.
— Не реви. Я обязательно вернусь в деревню и поищу получше, — прошептал Айхе, неверно истолковав причину ее безутешного горя. — Дэнни жив и найдется.
Гвендолин зажмурилась, давясь рыданиями. Айхе стоически дождался, пока она затихнет и обмякнет, хотя от жары, духоты и сырости его бросило в пот. Шмыгая и размазывая влагу по щекам, Гвендолин смущенно отстранилась. Что же она натворила: расквасилась, как сопливое дитя, промочила Айхе рубаху ручьем слез. Ведь не хотела, чтобы он запомнил ее такой: опухшей, всхлипывающей, с мокрым красным носом, да еще эта въедливая вонь от сливных труб! Если на расстоянии запах и мог остаться незамеченным, то уткнувшись лицом ей в макушку, Айхе его наверняка учуял.
— Спасибо, — Гвендолин стыдливо отползла от него.
— Помочь тебе перебраться?
— Я сама.
— Обещаешь больше не плакать?
— Обещаю. Вся уже… досуха выплакалась. Извини за рубашку.
— Ерунда. Ты, главное, не переживай раньше времени. Я понимаю: без меня тебе брата не отыскать, — поэтому очень постараюсь не сыграть в ящик раньше, чем мы его вызволим из крысиной шкуры. Ты ведь мне веришь?
Она кивнула. Неужели он всерьез полагал, будто Дэнни — ее единственная печаль?
— Тогда до завтра. Увидимся вечером, — Айхе улыбнулся. Махнул напоследок рукой, и нырнул за дверь.
Подавив новую вспышку отчаяния, Гвендолин заставила себя переползти через тонкий мостик.
— Договор, — пробормотала она в полубреду. — Нужно обязательно отыскать договор и выяснить условия.
Только сказать-то было легко, а как провернуть подобный фокус под носом у Кагайи?
Совершенно разбитая, Гвендолин вернулась в отведенную ей комнатку. Но заснуть в эту ночь так и не сумела.
* * *Ее желание присутствовать на трибуне во время сражения привело Нанну в полнейшее замешательство. Когда исстрадавшаяся, отекшая и сильно подурневшая Гвендолин наутро, чуть только рассвело, объявилась в кухне, Нанну при взгляде на нее позабыла обо всех делах и осторожно спросила:
— Ты не заболела?
Гвендолин безучастно мотнула головой. Потянулась было к нечесаным волосам: распустить вчерашний узел, — да бессильно уронила руки и уперлась пустым взглядом в погасший очаг.
— Ну-ка рассказывай, — Нанну присела на стул. Подождала, но ответа не последовало. — Все даже хуже, чем я опасалась, да?
— Проводите меня на арену.