Финская руна (СИ)
— Ну что ты, Василиса Матвеевна? Ведь сказано же, кто старое помянет, нет? Это когда было-то. У меня ушиб спины, с лавки упал. Залечи, а? Вот еще ученый из города. Он частушки собирает, тоже мучается — на спине у товарища старая рана открылась, полученная во время спасения «папанинцев». У него и деньги есть, заплатим!
При словах о спасении «папанинцев» Слава залился красной краской. Прозвучала наглая ложь, которую, впрочем, он не мог после вчерашнего опровергнуть, так сам не знал чего набрехал по пьяни. И все это уже не вызвало отторжения по двум другим моментам: что он, оказывается, собирает частушки, и что за лечение обоих заплатит из своего кармана. У его нового знакомого характер и ухватки были канонического крестьянина — и вроде как приятель, да не дурак и попользоваться чужим достатком.
Также Викторов обратил внимание, что все в деревне «тыкают». «Вы» в русском языке появилось относительно недавно, наверное, каких-то пятьсот лет, и явилось следствием расслоения общества — на «вы» обращаются к благородным господам. До русского крестьянского севера, который настоящее крепостное право узнал только в беспаспортные тридцатые годы двадцатого века, «вы» еще дойти не успело.
Знахарка, даже не оговаривая возможную плату, с каждым провела сеанс отдельно. Первым она оприходовала «ученого из города». Заставила раздеться до пояса, а затем смазала раны каким-то бальзамом, что-то шепча себе под нос. Потребовала снять обувь и только всплеснула руками, глядя на стертые в кровь мозоли.
— Надо было сразу собственной мочой обработать, глядишь, и обошлось бы без воспаления! — выдала она под конец приема, вручая склянку пахнущую медом и липой. — Надо мазать три дня и все само заживет.
Слава в благодарность протянул ей несколько банкнот, но старушка взяла только одну, самого мелкого достоинства, при этом сказав что берет только на новую посуду и на покупку перца и чая. Затем велела позвать томящегося в сенях Павла. Выходя из светлицы, Викторов быстрым движением положил банкноты на колоду, то ли служащую гостевым стулом при входе, а то ли подставкой для расщепления лучин. Второй сеанс тоже занял примерно полчаса, и вместе, практически излеченные, и самое главное, запредельно воодушевленные легким путем к выздоровлению, товарищи вывались на божий свет из полутемных сеней.
И тут же оказались перед председателем и его возницей. То, что перед ним местный глава, Слава понял по торжествующему виду человека в кожанке и начищенных яловых сапогах, а также по тому как съежился его попутчик.
— И где тебя, Павел, носит?! — грозно надвинулся на мужика председатель. — Все на работах, один ты у нас баклуши бьешь? Совсем страх потерял?
— Так я это, ученого из города лечил! — попытался выкрутился обвиненный в прогуле колхозник. — Совсем плох после вчерашнего, сам бы не дошел. Не привык к такому — городской же…
Викторов даже не нашел что сказать, экстренно пытаясь выработать линию поведения. Но все решили за него.
— Зря вы, товарищ ученый, сразу, вот так пошли по избам! — сделал неожиданное заявление председатель даже не представившись. Это было первое «вы» которое Слава услышал в этой деревне, и выдавшее его произносящего, как повидавшего немного мир человека. — Ведь по уму-то, сначала ко мне надо было заглянуть. Я бы вам уже указал к кому обратиться и лично проследил бы за всем…процессом. А теперь что? — и палец председателя уперся в Павла.
— Что?! — растерянно переспросил вопрошаемый.
Председательский палец устремился ввысь.
— А напишут, глядя на тебя, что работают в «Красном Труде» одни пьяницы и лентяи! И председатель за этим не следит! Усек, Павел?!
— Так все цивильно было! Частушки как петь без сугреву горла? Машина без бензина не ездит, конь без овса не скачет! Посмотрите в тетради у ученого — не было пьянки, все чернилами записано. Он вообще не из-за этого дела здесь лечился, у него раны вскрылись после спасения дирижабля, что в прошлом году взорвался под Кандалакшей.
— Хватит!!! — заорал взбешенный таким изворотливым отпором чиновник. — Бегом на рабочее место! Ты еще даже минимум трудодней не отработал! Может мне и проверку твоего личного приусадебного участка начать, на предмет излишек, да отрезать все что выше нормы? Вот выкину из колхоза — все вообще потеряешь. Мало того что сам с голода сдохнешь — всю семью свою на это подпишешь.
Запуганный до смерти колхозник, даже не пытаясь в этот раз вывернуться, побледнел и поплелся за калитку.
— Эй, Павел! — неожиданно окликнул его председатель колхоза.
— Что? — встрепенулся тот, оглянувшись и ищуще поймав взгляд разошедшегося не на шутку начальства.
— Выплюни пулю, вот что! Иди трудись. И хорошо работай!
Покрасневший симулянт, возмущенный таким обращением, ускорив шаг, скрылся за палисадом.
Взгляды хронодиверсанта и председателя колхоза «Красный труд» скрестились. Такую породу начальников Слава ненавидел всеми фибрами души. Хотя, конечно, их методы, если не приводили к уголовщине, показывали высокую эффективность работы, сопровождаемую, правда, запредельной текучестью кадров. Но в местном мироустройстве Юрьев день, похоже напрочь отсутствовал. Здесь от такого «барина» не сбежишь.
— Иногда напугать не мешает, — решил начать общение с этой сентенции местный сатрап. И тут же вновь обрушился на лжеученого.
— А вы, товарищ ученый, стыдились бы. Кстати, вас уже товарищи ваши заждались, спрашивали про вас! Кузьмич, вези обратно!
«Бежать!» первая мысль ожгла паническим испугом. Товарищи, которые «заждались» могли быть У Славы только одни. Но адреналинового скачка почему-то не произошло. Тело отозвалось тоскливым усталым гулом в неотдохнувших мышцах. Ноги, стертые в кровь вчерашним путешествием, никуда не хотели двигаться. Голова болела тупой после похмельной болью. А интуиция, глядя на мучения организма, нагло шепнула: «А мне кажется, все нормально, не побегу!»
Возница, подойдя к телеге, подождал пока в нее усядутся бодрый председатель и помертвевший псевдоученый, а затем, щелкнув вожжами, пошел рядом с бортом. Спустя минуту они подъехали к дому с надписью «Красный Труд» и прошли внутрь.
— Вот ваши товарищи, товарищ ученый! — несколько подобострастно указал рукой на сидящих за столом двоих людей главный колхозник.
Викторов в течении нескольких секунд пристально разглядывал сидящих за столом людей, пытаясь с надеждой обреченного отметить детали, которые могли опровергнуть его опасения. Полувоенного покроя, но все же совершенно гражданская форма одежды. На стене на гвоздях висели фуражки без военных атрибутов, а стол был завален планшетами, вещмешками и коробами. Два охотничьих ружья, прислоненных к столу, явно показывало на гражданскую профессию присутствующих.
— Никитин Георгий Александрович, заведующий отделом Государственного Музея Этнографии.
— Николай Николаевич Волков, представитель института антропологии, археологии и этнографии Академии Наук СССР, сокращенно — ИАЭ.
Первый представившийся выглядел на тридцать лет и, на первый взгляд, смотрелся просвещенным гуманитарием. Открытое лицо, умные проницательные глаза и манера себя вести располагали к Никитину с первой фразы. Второй же, на фоне первого казался немного старше, лет на тридцать пять и держался более сковано. Сразу чувствовалось что у человека не простое прошлое и он, как валун жизненных обстоятельств хорошо обкатан ледником судьбы. Однако надо было представляться. То, что выдавать себя ученым — тухлое дело, стало ясно сразу. В этой сфере все друг друга знают очень хорошо.
— Куницын Юрий Агафонович, а я с Кировского завода, товарищи. Собираюсь поступать на исторический, хочу стать археологом. Решил сам прочувствовать, каково это, работа в поле. Чтобы понять, надо мне это на всю жизнь, или лучше гайки крутить.
— Так на исторический или археологический? — весьма живо поинтересовался планами на будущее подозрительный Волков. — Винегрет у вас в голове, товарищ рабочий.
— Николай Николаевич! — умиротворяюще воздел руки Никитин. — Ну что вы сразу набросились на товарища? Он же сказал — еще сам не решил, ведь так, Юрий Агафонович?