Потомки джиннов
— Ничего, переживу. — Я отвернулась и пошла к палаткам, стараясь двигаться как обычно. — Не впервой.
— Амани! — с тревогой крикнул он вслед. Кто-то у палаток поднял голову, но тут же вернулся к работе, зная нас и не рискуя вмешиваться в наши ссоры. — Мы с тобой прошли через всю пустыню, и твою походку я изучил. Похоже, у тебя вывих плеча, дай посмотреть!
— Возьми у меня болеутоляющее! — вставила Сафия, отряхивая песок с ладоней. Она нас ещё не знала.
— Не надо ей ничего, — спокойно отрезал Жинь, не сводя с меня глаз, — только вправить вывих… пока не пришлось отрезать руку.
Остановившись как вкопанная, я обернулась. Развязанная куфия больше не скрывала его лица, на котором играла лёгкая улыбка. Такая, будто он знает, о чём я думаю, лучше меня самой. Врёт или нет? По нему никогда не скажешь. Опасная улыбка.
— Хочешь рискнуть, Бандит? — усмехнулся он.
Может, и врёт. Я была почти уверена… но ещё больше уверена, что две руки лучше, чем одна.
— Ладно.
Я вытянула больную руку как можно дальше, словно ребёнок, что показывает раненого зверька, найденного в песках. Однако Жинь даже не дотронулся до неё, а шагнул вперёд и приобнял меня за плечи. По спине пробежала знакомая дрожь — моё тело не желало знать, что мы в ссоре. Войдя со мной в лёгкую синюю палатку, которую кто-то уже успел поставить, он опустил полог, и мы остались одни.
Потолок был низким, но я упрямо стояла, согнувшись в три погибели, пока Жинь силой не заставил меня сесть напротив. Сумерки уже сгустились, но кое-что было ещё видно. Снаружи доносились приглушённые звуки лагеря.
— Мне надо посмотреть. — Теперь, наедине, голос Жиня звучал нежно, и я не сразу поняла, что он имеет в виду.
— Ладно, — повторила я, отводя взгляд.
Он осторожно взял меня за плечо, а другой рукой залез под воротник. Я ощутила знакомое тепло. Прежде мы обменялись бы шутками, но сейчас в палатке повисло напряжённое молчание. Наконец я не выдержала:
— Ты точно в этом разбираешься?
— Даже не сомневайся. — Жинь не смотрел мне в лицо, хотя придвинулся так близко, что смотреть было больше особо и некуда. — На «Чернокрылой чайке» пришлось научиться, ещё до того как всё началось… всё это. — Он имел в виду восстание. Я чуть не рассмеялась. Слишком короткое слово для того, что мы все делали и ещё собирались сделать. — Матросы часто запутывались в снастях, вывихи случались нередко.
Его пальцы нажали на плечо, и в бок стрельнула обжигающая боль. Я зашипела сквозь зубы.
— Прости, виноват.
— Ну ещё бы не виноват! — Боль развязала мне язык. — Всё из-за тебя, навалился, как…
— Конечно, конечно, — кивнул он с каменным лицом, продолжая ощупывать руку. — Надо было оставить тебя под пулями, тогда и лечить было бы легче.
— Ты, что ли, взялся бы? — фыркнула я. Не время, конечно, выяснять отношения, когда бежишь, спасая свою жизнь, но он сам начал. — Много ты меня лечил, когда я поймала пулю!
Он мрачно сжал челюсти.
— Ты хотела, чтобы я смотрел, как ты умираешь?
— Я не умерла.
— Но могла.
— А ты мог погибнуть на своём шпионском задании у сичаньцев!
Вновь повисла тишина. Мы сидели неподвижно, лишь пальцы Жиня продолжали шарить по моему плечу.
— Так и есть, вывих, — наконец произнёс он, — никаких признаков перелома. Его лицо нависло над моим, я видела лишь движущиеся губы и тень небритой щеки. — Придётся сделать тебе больно. Готова?
— Ну, раз так, деваться некуда… Готова.
Уголки его губ чуть приподнялись, и я вновь ощутила, что мы вместе.
— Отлично. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Вправлю тебе плечо на счёт «три». — Я сжалась, скрипнув зубами. — Раз…
Я набрала воздуха в грудь.
— Два…
Не успела я напрячься в ожидании счёта «три», как Жинь резко дёрнул мою руку вверх и в сторону.
Жуткая боль ударила в плечо и вырвалась изо рта потоком ругательств:
— Сукин сын! Гадина! — Следом полились вперемешку сичаньские, джарпурские и прочие выражения, которым он научил меня во время нашего первого похода через пески. Посреди цветистой галанской фразы губы его внезапно прильнули к моим.
Все оставшиеся слова умерли в тот же миг, а за ними и рассыпались в прах и мысли.
Я почти уже забыла, каково это — целоваться с Жинем. И откуда он только знал, как меня нужно целовать? Словно в первый раз — и в последний. Я прильнула к нему всем телом. Казалось, этот поцелуй сожжёт нас дотла. Пускай провалится наше восстание и вся пустыня вместе с ним, но пока мы оба живы и вместе. Гнев, ещё недавно пылавший в душе, обратился совсем другим пламенем, которое пожирало нас — или мы друг друга, не знаю.
Жинь вдруг резко отстранился, оставив у меня внутри головокружительное ощущение пустоты. В наступившей тишине я слышала своё собственное неровное дыхание. Уже совсем стемнело, и можно было различить контуры плеч и белую рубашку Жиня.
— Зачем? — выдохнула я.
Он сглотнул, и мне захотелось прижаться губами к его шее, чтобы проверить, так ли тяжело он дышит, как я. Но, когда он заговорил, голос был спокойным и твёрдым:
— Чтобы отвлечь тебя. Ну как, прошло?
Боль в руке и впрямь затихла, вытесненная жаром поцелуя. Во всяком случае, ничего похожего на тот ужас, что я испытала перед этим.
Жинь подобрал что-то с земли. Моя алая куфия — я и не заметила, как случайно обронила. Снова ощупав вправленное плечо — уже обычное прикосновение, никакого огня, — он связал концы шёлковой ткани и набросил мне на шею, чтобы подвесить больную руку.
— И потом, — шутливо добавил он, словно ничего особенного не случилось, просто встретились в пути двое странников, которые ни разу не пересекали пески вместе и не смотрели в лицо смерти, — разве можно было устоять перед такими прелестными губками?
Он снова чмокнул меня и исчез — так стремительно, что я ничего толком не успела ощутить.
Я долго сидела в темноте и одиночестве, не вышла даже поесть со всеми, да и голода не чувствовала. Душа болела, словно выжженная изнутри.
«Тактика выжженной земли», — вспомнились слова, когда-то процитированные Шазад. Что-то из военного искусства. «Неужели мы с Жинем воюем друг с другом?»
Слушая последние звуки засыпающей стоянки, я вспоминала всё, через что мы прошли вместе, и гадала, что ждёт впереди. «Ну почему, почему он ничего не скажет?» Чем тише становилось вокруг, тем сильнее бушевал мой гнев. «Пусть мы оба упрямы как ослы, но кто-то же должен уступить первым!»
Повинуясь внезапному порыву, я вскочила на ноги и откинула полог палатки. Лагерь уже совсем затих, и все, кроме часовых, улеглись спать. Я шла в темноте, высматривая впереди хорошо знакомую палатку Жиня, красную и заштопанную с одного бока. Что сделаю, сама толком не знала. Накричу? Поцелую? Или… Ладно, решу на месте.
До палатки оставалась пара шагов, когда меня крепко обхватили и зажали рот тряпкой. Дёрнувшись в панике, я ощутила острый, приторно сладкий запах, как от пролитого спиртного. Инстинктивно ударила локтем назад… и чуть не взвыла от острой боли в пострадавшем плече. Резко втянула воздух сквозь зубы — запах обволок язык и глотку, проникая в лёгкие.
Ядовитое зелье подействовало мгновенно: колени подломились, мир вокруг покачнулся.
Отряд султана всё-таки нас выследил!
Почему никто не забил тревогу? Я могла бы сделать что-нибудь — поднять пески, снова вызвать бурю, остановить врагов. Теперь оставалось только драться. Беспомощно хватаясь за чужие руки онемевшими пальцами, я неловко повалилась набок, пытаясь стряхнуть нападавшего, но было уже поздно. В глаза бросились два неподвижных тела на песке чуть в стороне. Убитые часовые.
Взгляд застилала болезненная пелена, мысли путались. «Пока жива, надо хотя бы предупредить остальных… Жиня. Может, успеет удрать… спастись и помочь другим».
Я открыла рот, чтобы крикнуть, но тьма уже сомкнулась вокруг.
Глава 12
Очнулась я, терзаемая жестокой рвотой. Деревянный пол рядом был уже испачкан, невдалеке стояло ведро. Я еле успела схватить его, прежде чем комок подступил к горлу снова.