Политолог из ток-шоу

– Брось ты, Сергей, определенно ясно, что национальные черты присущие только конкретному этносу существуют. И ты – немец, остаешься немцем, хоть и родился в Казахстане тридцать пять лет назад, а теперь живешь в России. Русский, собственно, остается русским, он не европеец.
– Да! Конечно! Но принадлежность человека к этносу – это же вопрос воспитания в юном возрасте и больше ничего, – Сергей замолчал, потому что Вероника принесла кофе, сделала неуловимый книксен и удалилась. – И поведенческие стереотипы, которые свойственны тому народу, другому народу, проявляются только в своей среде. Индивидуально национальности нет, так как на уровне одного человека в отрыве от среды, от общества специфических национальных черт ты найдешь крайне мало. Если человек этого не будет подчеркивать, немец, например, пунктуальность, англичанин – чопорность. А может английская чопорность черта не национальная, а социальная. Сегодня, кстати, социальные различия гораздо глубже, чем национальные. А в средние века идентичность определялась религией, сословием и как-то обходились без национального вопроса. И в будущем обойдутся! Хватит кучковаться по нациям! И…– Эндерс осекся, кофе отпил. – А теперь я сам себя оспорю. Национальность проявляется и на отдельном человеке. Внимание! Могу раскрыть интересующую всех тайну, почему нет российских футболистов мирового уровня? Ответ. Потому что европеец, аргентинец попадает в топ-клуб и понимает, что тут, с момента заключения контракта начинается самая работа. Русский, попадая в топ-клуб, считает задачу выполненной и расслабляется. Там, где у европейца старт, у русского – финиш. Разница – различное целеполагание.
– Есть в твоих словах рациональное зерно, – отпивая кофе, согласился Боб. – То, что национальность определяется средой, я отчасти соглашусь. Но есть же гены, зов крови. И насчет целеполагания. Как тогда русские большинство войн выиграли?
– В том и дело. Нормальные люди воюют и думают про мир, для них конец войны – начало новой жизни. А русский хоп-хоп победили, всё! Задача выполнена, идем дальше спать тридцать лет и три года. Я не говорю, что это уничижающая черта. Я указываю на отличия. Отличия есть и в этом мы с тобой согласны. Просто национальность – это дело настолько второстепенное, что где-то предпоследнее.
– Стой! – прервал Боб, глядя в телефон. Он выглядел озабоченным, даже испуганным. – Сообщение пришло. Пишут: за вами следят. У вашего офиса автомобиль… госномер… Абонент не определяется. Что это а?
Эндерс тоже напрягся, еще сильнее обозначились скулы. Позы не изменил, но сразу видно – подобрался. Осторожно отодвинул кофейную чашку на край стола, обвел глазами кабинет.
– Надо камеры посмотреть, – поднялся Боб. – Или от девчонок со второго этажа.
– Зачем?
– Убедиться.
Эндерс поднялся, усадил Боба обратно. Покрутился в кабинете, как породистый пес в конуре, он загорелся азартом.
– Подожди, отец родной. Суетиться не надо, не на поминках. Выдохни. Абонент не определяется – это еще ничего не значит. Определим, – сказал Эндерс.
Умнейший, но наивный Эндерс. Не для того мы такие сообщения шлем, чтобы спалиться, русских хакеров даже американцы не смогли определить, а то были грустные хакеры, государственные. Вольных хакеров тем более не найти.
– Что делать? – растерянно спросил Боб.
– А ничего! Нас вынуждают к действию, но мы не знаем друг это или враг. Поэтому лучше всего нам пока замереть и подумать.
– Нам?
– Конечно, нам. Любимого шефа в обиду не дам. Но удостовериться стоит. – Эндерс открыл дверь в коридор, крикнул. – Паш! Корабел! Зайди… Слушай, Паш, сходи за сигаретами. И жалом там поводи на предмет этой тачилы. На телефоне, вот номер…. Запомнил? Есть слух, что возле офиса припаркована. А мы с тобой, отец, – предложил он Бобу, когда Паша убежал. – Покумекаем. Посчитаем варианты. Люблю считать варианты.
Боб провел ладонью по лицу, собрался.
– Действительно, что-то я заволновался. Извини. Нервы последнее время. А какие варианты? Менты.
 
– Если менты! то вопрос – будут принимать или следят.
– Собирались бы принять, что мешает это сделать внутри? Скорее нет.
– А если не менты, то кто?
– Кто следит – вопрос первый, второй: кто предупреждает.
– Личное? Отметаем. – Эндерс щелкнул пальцами. – Рабочие моменты?
– Плюс бесконечность, – вздохнул Боб.
– Публичные дела?
– Лекции? Телек? Хм, – Боб пожал плечами. – Учебный план? Светская болтовня?
– А на ваших телевизионных батллах ты никого там ненароком? Может за твоей башкой из Киева приехали?
– Телек… ну люди серьезные на телепередачи не поведутся. На украинскую тематику я практически не выступаю.
– Кстати, почему? Самый рейтинг, мне кажется, – заинтересовался Эндерс.
– Ты уже спрашивал. Из-за… многих причин, – Боб уже который раз сбросил звонок на телефоне. – Достали!
– Тогда только маньяк.
– А кто тогда предупреждает? – не понял иронии Боб.
– Мама маньяка, например. Маньяк-конкурент. Нет, – вздохнул Сергей. – Никаких вариантов мы не просчитаем. Мало исходных данных.
Боб отбросил на стол телефон, который он до этого вертел в руке, стал глядеть в одну точку.
В стандартные звуки офиса примешивался скрип пола на втором этаже. Кто-то прошел по коридору в кабинет Натальи Владимировны, после начальственного взвизга Натальи Владимировны этот кто-то пробежал по коридору в обратную сторону.
Эндерс включил на компьютере фортепьянную музыку.
– Хорошо окна выходят во двор, – сказал он. – И первый этаж. Можно в экстренных случаях отходить огородами.
– Ты знаешь, – задумчиво произнес Боб. – С сыном у меня.… И не сказать, что проблемы. Теряю. Или уже потерял. И ведь не могу сказать, что я плохой отец. Нормальный. Несмотря на работу, всегда старался время ему уделять. Аттракционы, стадионы, футбол – все было. Фаст-фуд. Какие-то покупки надо – пожалуйста, сынок. По учебе помочь – тоже пожалуйста. Другое дело, что никогда ему не надо было по учебе. И не потому, что умный, хотя не без этого. Знаешь, еще в начальной школе им задали рисунок. Лорка говорит: а папа сейчас нарисует. Я рисую что-то, уже не помню, что. Не суть. Мы с Ларисой даем Артуру этот лист альбомный – на, сынок, неси в школу, получай оценку, папа нарисовал. А он говорит – как-то еще смешно так говорит, – давай, папа, свой дневник, чтобы оценку… Серьезно абсолютно. А потом у него эта суперпамять открылась: раз прочитает и помнит наизусть. У нас в поселке только простая средняя школа, тогда мы его собрались переводить в городскую гимназию для одаренных. Представляешь, уперся, нет и всё. Буду ходить в эту школу, в свою. Такой он. Нет! Я же чувствовал всегда – любит он меня. Лариску тоже. Ну, дети они же не могут лицемерить. Или любил. Теперь уже и не знаю. Лоре по барабану вообще. А я терзаюсь. Не то, чтобы терзаюсь! Все же понятно, парню скоро шестнадцать, возраст сложный. Я бы понял, если он был бы скрытный, как я подростком был скрытный. Так наоборот! Полнейшая откровенность. Я его спрашиваю: где был? Пиво пили с пацанами, водку запивали. Я же должен отругать! Я должен уличить и отругать. А если уличать не приходится? Я говорю: как ты смеешь? А он улыбается – рано или поздно это должно произойти, говорит. Так и получилось, что я к нему приспособился. Позавчера спрашиваю: ты наркоман. Нет! И смотрит на меня. А я уверен, что был бы он наркоман, сказал бы, да. И так же смотрел бы. Сегодня тоже. Заявляет. Вы там в своих передачах призываете к войне, глаза б мои не видели! И цитату! И смотрит! Полное пренебрежение. Ко мне, моей этой работе рожей светить. Отрицание. Неприятие. Честное.
– А это хорошо! – сказал Сергей. – Неприятие! Это правильно. Во-первых, нравственно, потому что именно так и должно относиться к милитаризму. Во-вторых, это говорит о том, что ему ты небезразличен. Считая твои занятия неправильными и недостойными, он их и отрицает. Не тебя. Ему за тебя больно и обидно. В-третьих, значит все-таки смотрит он на тебя по телеку. С негодованием, но смотрит. Шеф! Ты – большой манипулятор. Ты же тысячи людей заставлял делать так, как тебе хочется. Мы же целые края и области заставляли голосовать, как нужно. Уж кому-кому, а тебе разобраться с шестнадцатилетним чуваком, хоть и с феноменальной памятью, но! не вопрос. Совершенно, не вопрос.