Пирамиды Наполеона
К счастью, чья-то юная ручка помогла мне влезть в комнату, улучшив мое настроение. Неизвестной помощницей явно была девушка, но, к большому моему разочарованию, все ее прелести скрывались под паранджой. Хотя одни ее миндалевидные глаза вполне могли сразить наповал любого мужчину: мусульманские обычаи явно способствовали разжиганию безумной страсти. Она прижала пальчик к тому месту на парандже, за которым скрывались ее губы, призывая к молчанию. Потом вручила мне второй листок бумаги и прошептала:
— Астиза.
— Передать ей? — недоумевая, уточнил я.
Она покачала головой и показала на листок. Я открыл его. «Он спрятан на виду», — было написано там по-английски рукой Астизы.
Так значит, она оставила медальон здесь! Оглянувшись вокруг, я вдруг обнаружил, что на меня уставились полдюжины пар глаз, горящих, точно у спрятавшихся в лесу зверей. Взгляды некоторых обитательниц гарема выражали молчаливую настороженность, но, подобно моей юной проводнице, женщины в своих уличных нарядах выглядели робкими, как лани. Все они также приложили пальцы к скрытым под паранджой губам. Язык жестов не требовал разъяснений.
Какие бы фантазии у меня ни рождались о прозрачных прудах и нарядах поющих серенады наложниц, реальность тут же рассеяла их. Скромное и тесноватое помещение гарема казалось гораздо менее привлекательным, чем виденные мной салоны публичных домов, и никто из здешних обитательниц, похоже, не принарядился к очередному ночному визиту господина Юсуфа. Насколько я понял, эти женщины жили просто в изолированном крыле дома, где могли готовить, заниматься рукоделием и сплетничать, не вступая на мужскую территорию.
Они следили за мной с испуганной зачарованностью.
Я прошелся по их тускло освещенным апартаментам в поисках медальона. «Он спрятан на виду». Она имела в виду, что его можно увидеть через окно? Но все окна были прикрыты машрабией. Помимо большой центральной комнаты в гареме имелся целый ряд крошечных открытых или закрытых келий, обстановка которых состояла из неприбранных кроватей, одежных сундуков и стенных вешалок. Казалось, здешние обитательницы живут в странном, вывернутом наизнанку мире приглушенных цветов, сдержанных мыслей и запретных удовольствий.
А где же я сам-то прятал медальон? В ботинке, пушке и ночном горшке. Очевидно, ни одно из этих мест не подходило под определение «на виду». Я склонился, чтобы приподнять покрывало с кровати, но сопровождавшая меня девушка остановила мою руку. Понятно, что они ждали, когда же я замечу подвеску, подтвердив свое право найти ее. И тогда простота моей задачи стала очевидной. Взбодрившись, я окинул комнату более откровенным взглядом. Подразумевалось, что принадлежащая мне вещица спрятана на видном месте. На шее, на столе, на…
Среди украшений.
Если и есть нечто всеобщее в человеческой цивилизации, так это любовь к золоту. Никогда не показывая на улицах свои прелести, эти женщины, однако, с удовольствием увешивали себя драгоценностями, стараясь покрасоваться перед Юсуфом и друг перед другом; все они обожали кольца, бусы, всевозможные ручные и ножные браслеты, серьги, диадемы и поясные цепочки. Туалетный столик скрывался под блестящим каскадом золотых украшений, напоминавших уменьшенную копию сокровищницы в трюме «Ориента». Именно там, среди всего этого великолепия, брошенный, как медяк в таверне, скромно поблескивал мой медальон, прикрытый собственной цепочкой. Бин Садру и Силано, конечно, не удалось найти его здесь, а остальным до него не было никакого дела.
Когда я выудил его из общей кучи, из-за моей неловкости тяжелый браслет с подвесками с громким звоном упал со столика.
Я застыл. Этот звук разбудил старших наложниц. Одна из них, приподняв голову с кровати, вздрогнула при виде меня и вскочила, быстро накидывая уличную паранджу.
Она резко что-то сказала. Девушка раздраженно ответила ей. До меня донеслись лишь шипящие тона разразившейся между ними перебранки. Я начал отступать к окну. Старшая наложница жестом велела мне положить медальон обратно, но вместо этого я надел его на шею и спрятал под рубаху. Похоже, они на это не рассчитывали. Старшая наложница заорала как резаная, и еще несколько женщин принялись стенать и причитать. Тогда из-за двери раздался крик евнуха, а снизу донеслись голоса охранников. Послышался лязг металла. Пора было удирать.
Я бросился к окну, но старшая женщина преградила мне путь, размахивая руками в широких рукавах, точно огромная черная летучая мышь. Я оттолкнул ее в сторону, не обращая внимания на то, что ее острые ногти ощутимо полоснули по моей шее. Она упала, продолжая отчаянно вопить. Тут зазвенел какой-то колокольчик и послышался сигнальный выстрел. Они могли поднять на ноги весь город! Схватившись за раму, я высадил ударом ноги половину деревянной решетки. Ее куски с треском упали на улицу. Я вылез из окна и начал скользить вниз по веревке, а на подходе к земле увидел, что возле открытой задней двери уже собрались слуги, вооруженные дубинками и палками. Сверху, из гарема, тоже доносились мужские голоса. Продолжая спускаться, я почувствовал, что кто-то начал тянуть веревку обратно.
— Прыгай! — заорал Ашраф. — Я поймаю тебя!
Откуда ему знать, какой я тяжелый? Кроме того, я рассчитывал, что нам еще может пригодиться купленная мною сегодня веревка. Выдернув из-за пояса томагавк, я рубанул по веревке над головой. Она оборвалась, и я пролетел последние тридцать футов, приземлившись с глухим стуком на что-то мягкое и вонючее. Под окном стояла уличная тележка, которую подкатил Ашраф, чтобы смягчить мое падение. Соскочив на землю, я перебросил через плечо остатки веревки и приготовился к драке.
Ашраф выстрелил из мушкета, и один из наступавших от задней двери слуг повалился набок. Вооружившись своей винтовкой, я выстрелил во второго мужчину, потом завопил, как индеец, и расколол голову третьего томагавком. Остальные в смятении отступили. Мы с Ашрафом бросились в противоположную сторону, перепрыгнули через низкую ограду и понеслись по извилистым улочкам.
Охранники Юсуфа пустились в погоню, наугад стреляя нам вслед. Я задержался и перезарядил винтовку. Ашраф вытащил свою саблю. Теперь нам оставалось только выбраться из города.
— Эй, да вон же они!
Нам навстречу спешил французский военный патруль. Мы выругались и, развернувшись, побежали обратно. Услышав, что французам приказали стрелять, я схватил Ашрафа и увлек его за собой на землю. Очень вовремя — над нашими головами просвистело несколько пуль. Впереди тоже звучали крики и стоны, подсказавшие нам, что эти выстрелы поразили людей Юсуфа.
Под прикрытием дымовой завесы мы отползли к краю улицы и прижались к стене дома. Теперь вокруг нас завязалась отчаянная перестрелка, сопровождаемая воинственными криками.
— В какую это вонючую дрянь я приземлился? — шепотом спросил я Аша.
— В ослиный навоз. Ты попал в то, что франки называют merde, [56] приятель.
Очередная пуля срезала верхушку каменного столбика.
— Нет, пора отсюда сматываться.
Припадая к земле, мы умудрились завернуть за угол. А там уж припустили со всех ног и слегка сбавили темп, только оказавшись на более широкой улице, ведущей в сторону южных ворот. Похоже, нам удалось отделаться от погони.
— Ну вот, теперь мы остались без еды. Черт бы побрал ту крикливую старуху!
— Моисей нашел манну в пустыне.
— А у короля Георга всегда найдется на столе лакомый кусочек, да только нам оттуда ничего не перепадет!
— Да ладно, не расстраивайся.
— А по-моему, самое время.
Мы были уже почти у стен Каира, когда из-за угла показался отряд французской кавалерии. Это был обычный дежурный патруль, и они, пока не замечая нас, двигались в нашу сторону.
— Давай спрячемся в той нише, — предложил Ашраф.
— Нет. Разве нам не нужны лошади? Привяжи-ка лучше конец веревки вон к тому столбу на высоте груди наездника. — Взяв другой конец, я сделал то же самое на другой стороне улицы. — Будь начеку, когда я выстрелю, хватай лошадь.