Нигредо (СИ)
— «Бабочки Авьена», — вслух прочитала Марго и рассеянно пролистала книгу — перед глазами мелькнули рисованные от руки иллюстрации, — а на колени выпал сложенный вдвое листок. Она подхватила его, замирая от какого-то сладкого предвкушения, поспешно развернула и встретилась с собственным портретом.
Рисованный набросок в нескольких штрихах удивительно точно передавал сходство, а кроме того, приподнятые брови и глаза, ярко выраженные и густо подчеркнутые углем, придавали лицу выражение печальной задумчивости.
«Такой Вы запомнились мне…», — значилось ниже.
Марго глубоко вздохнула и поймала свое отражение в трюмо: блуждающая улыбка на губах и глаза — два темных агата.
«Взгляни на себя! — послышался язвительный голос барона. — Краснеешь как невинная институтка! Портретик, ну так что с того?»
— Красиво, — тихо сказала Марго, продолжая задумчиво улыбаться. — Я красивая здесь… но почему-то печальная.
Может, художник подметил тоску по Родиону — как он сейчас, несчастный мальчик? Думает ли о сестре? Читает ли книги, что в прошлый раз принесла ему Марго? — а, может, автор портрета вскрыл приросшую к ее лицу маску и обнаружил под ней не признаваемую самой Марго трогательную хрупкость.
Листок подрагивал в руке, щеки пунцовели от прилившей крови. Марго вздохнула, с усилием перевернула бумагу и прочла дальше:
«…с тех пор постоянно о Вас думаю. Счастлив знать, что Вы не держите на меня зла и были в тот день на Петерсплатце. Я также хочу увидеться с Вами…»
По спине прокатилась теплая волна. Марго прикрыла глаза и сидела так, боясь шевельнуться, с головой звенящей и легкой, наполненной мыльными пузырями мыслей. Словно огромное колесо вновь подбросило ее и понесло вверх, над зелеными островками Пратера, над крышами Авьена, к самому солнцу — влекущему и обжигающему. Захочет — согреет теплом, захочет — сожжет дотла.
Такое новое, головокружительно странное чувство…
Марго и в самом деле почудилось, будто пол ускользает из-под ног, и это напугало ее. Распахнув ресницы, она судорожно вцепилась в письмо и, вникая в каждое слово, прочитала:
«В субботу будет открытие нового госпиталя на Райнергассе, я буду там. Приходите…»
Госпиталь? Не тот ли, куда инспектор Вебер обещал перевести Родиона? Он ведь тоже хотел что-то сказать тогда, на Петерсплатце…
Марго неуютно поежилась: букет, полученный от инспектора, так и остался вянуть в гостиной, не то, чтобы она намеренно игнорировала знаки внимания, но за всеми последними событиями — болезнью, встречей с епископом, бумагами покойного мужа, ответным письмом Спасителю, наконец! — она совершенно забыла о Вебере.
И теперь хризантемы, пожухлые и скучные, торчали в углу гостиной, а у Марго — из чувства вины или растерянности, — не хватало духа убрать их.
Она опустила все еще пылающее лицо и, боясь встретиться с ядовитым взглядом фон Штейгера, прочла до конца:
«Постскриптум. Ни один аристократический род империи не изобразит на фамильном гербе бражника Acherontia Atropos. Ни один — кроме вашего, Маргарита. Вы хотели бы узнать, почему?».
И еще ниже:
«Ответные письма прошу передавать следующим образом: с шести до семи утра у зимнего манежа будет ожидать мой кучер Кристоф, с семи до восьми вечера у восточных ворот — камердинер Томаш Каспар.
Всегда Вам преданный Г.»
Дойдя до последней буквы, Марго снова скользнула глазами вверх, к началу письма, и прочла его бегло, целиком, глотая слова, как микстуру. А потом еще раз. И еще. Пока не ощутила в желудке сытое тепло и не откинулась на спинку кресла, в радостном волнении разглядывая портрет.
Первый и единственный портрет, который когда-либо был у Марго.
В нем чувствовалась талантливая, но не совсем твердая рука. Размашистые штрихи выдавали натуру импульсивную и — пылкую? какая точная характеристика для человека, в чьих жилах течет огонь! — одновременно пугающую и притягательную.
В той же манере оказались выполнены иллюстрации в подаренной книге.
Если бы не имя — Рудольф Габихтсберг, — Марго бы подумала, что автором является сам Генрих.
Листы шелестели, как крылья ночных мотыльков. С рисунка на рисунок перепархивали бабочки. Марго улыбалась, рассеянно следя за их черно-белым танцем. Но замерла, зацепившись взглядом за крупное, расчерченное на кольца, брюшко и узор, напоминающий человеческий череп.
Мертвая голова.
Бабочка с отцовского стилета.
Судорожно вцепилась в книгу, Марго зашевелила губами, по слогам разбирая латынь:
Ache-ro-ntia at-ro-pos
«Название с древности внушало людям страх, — читала она дальше по-авьенски. — Первое слово происходит от названия реки в загробном мире, второе — от имени богини судьбы, рока.
Это самый крупный представитель семейства бражников и одна из самых больших бабочек в Священной империи.
Бабочка Мертвая голова может издавать резкий и пронзительный писк, который, в совокупности с пугающим рисунком на ее груди, сделал насекомое предметом для суеверий. До сих пор считается, что бабочка используется в черной магии, а звук, издаваемый насекомым, воспринимается как способ общения чернокнижников с умершими душами. В некоторых странах верят, будто чешуйка с крыла этой бабочки, попав в глаз, причиняет слепоту. И, согласно легенде, именно с появлением Acherontia Atropos связано распространение свирепствовавшей в империи чумы. Немудрено, что с древних времен данный вид бражника преследуется и уничтожается, и в настоящее время находится под угрозой исчезновения…»
В глубине дома начали звонко отбивать время часы.
Едва не выронив книгу, Марго выпрямилась в кресле и встревоженным взглядом обвела кабинет: тени порхали по углам, в газовых лампах трепетали огоньки, и барон, прикрыв тяжелые веки, затих и молчал, погруженный в апатию.
Марго сглотнула слюну.
Никто не изобразит на фамильном гербе Acherontia Atropos. Никто — кроме ее отца.
Дрожащими руками она завела за уши выбившиеся пряди волос. Дыхание постепенно восстанавливалось, но прежняя легкость прошла, оставив место тревожному возбуждению.
Его высочество — нет, Генрих. Конечно, его зовут Генрих! — отправил Марго не только письмо, от которого до сих пор тянуло теплом, но и зацепку к тайнам ее семьи. Вот только бы узнать — каким?
Часы в доме отбили положенное время. Но едва стих последний — седьмой, — удар, как за ним последовал новый.
Только на этот раз постучали в дверь.
6.3
Госпиталь Девы Марии, Райнергассе
— Так сколько, говорите, пациентов вмещает госпиталь?
— Сто сорок душ, ваше высочество.
— С новыми флигелями будет триста. Оборудование доставили?
— Прошу сюда.
Смотритель распахнул двери и сам услужливо отскочил в сторону, пропуская вперед Генриха, за ним — Натаниэля, после — Имре Фехера с торчащим из нагрудного кармана карандашом, и следом — темнокожего мальчишку, серьезного и похожего на обезьянку, в каждой руке которого — по саквояжу.
— Кабинет герра Вэнрата, пожалуйста, господа…
— Уэнрайта, — поправил Натаниэль, засовывая большие пальцы в карманы брюк и оглядывая кабинет — нагромождение шкафов и наполовину разобранных коробок. — Доктора Уэнрайта.
— Вам придется запомнить это имя, — заметил Генрих. — Доктор Уэнрайт отныне ваш координатор и главный научный руководитель.
Смотритель поклонился сначала Генриху, затем Натаниэлю, и на всякий случай редактору. Тот, улыбкой приподняв черные и тонкие, будто нарисованные усики, привычно сунул карандаш в угол рта, похрустел им и осведомился:
— Насколько я понимаю, заведение рассчитано не только на солдат?
— И на гражданских тоже, — вместо смотрителя ответил Генрих. — Завтра откроем отделение для особо запущенных случаев туберкулезных больных и флигель для выздоравливающих. Если дело пойдет на лад — а оно пойдет, я уверен! — откроем еще два подобных заведения на окраинах.
— Я предлагал переименовать госпиталь в вашу честь, ваше высочество, — проговорил смотритель, сияя от радости и преданно заглядывая ему в глаза.