Нигредо (СИ)

— О! — императрица вскинула тонкие брови. — Карл Фридрих и в молодости был крутого нрава.
И отвела лукавые глаза, улыбаясь.
— Я думал, вы не готовы становиться бабушкой, — заметил Генрих.
Императрица сдвинула брови.
— Не говори так, дорогой! Конечно, я не хочу стареть, но Авьену необходим наследник. Ах, — Мария Стефания завела глаза, — как покойная императрица, моя дражайшая свекровь, сетовала, что у меня рождаются только девочки! И как радовалась, когда родился ты.
И снова заулыбалась, нежно глядя на Генриха. Он покривил губы в подобии ответной улыбки.
— Радость не была долгой, не так ли?
— Мое сердце рвется на части, — вздохнула матушка, заламывая брови. — Я многое отдала, чтобы оградить тебя от бед, мой мальчик. Сначала забрала от свекрови, потом — от этого солдафона Гюнтера. Но все равно не уберегла…
Она умолкла. Свет струился по атласу платья. Небо — безоблачное, спокойное. Интересно, в день его смерти будет такое же ясное небо?
Генрих вздрогнул и поежился. Захотелось прижаться к матушке, совсем как в детстве. Спрятать лицо у нее на груди и забыть обо всех печалях и страхах.
— И после меня вы попробовали снова, — сказал он, глядя мимо матери, на ярко-зеленую листву, на желтые дорожки, на пестрых 1пасЫ$ ю[3], порхающих над клумбами. — И родилась Элизабет…
— У императрицы есть определенные обязательства перед империей, — мягко произнесла Мария Стефания, и в ее голосе послышалась грустинка.
— Как и у Спасителя, — в тон ей ответил Генрих. Моргнул и поднял на императрицу серьезные глаза. — Вы хотите наследника, на которого можно оставить Авьен?
— Так заведено, — откликнулась она. — И не нам менять законы бытия, мой милый.
— А если я попробую? — спросил он. — Изменю то, что начато моим предком Генрихом Первым?
И тотчас умолк, сам испугавшись вопроса. Ресницы матушки дрогнули, она сама затрепетала, как бабочка, накрытая сачком. Еще немного — и порхнет на свободу, испуганная, хрупкая, невесомая. И снова растает, как чудесная дымка, как наркотический сон, оставив его в тоске и одиночестве.
Не сознавая, что делает, Генрих поймал ее ладонь.
Мария Стефания не вскрикнула и не отшатнулась, только глубоко вздохнула и подняла на сына прозрачные глаза.
«Ты не сделаешь мне больно, дорогой?» — читалось в них.
— Я люблю вас, матушка, — сказал он, сжимая ее пальцы. — И ради вас готов жениться хоть на ведьме.
Императрица нервно и заливисто рассмеялась.
— Отчего же на ведьме! Балийская принцесса будет хорошей партией.
— Но у нее длинный нос, — возразил Генрих. — И еще она плоская, как доска.
— Ну а принцесса Равии? — не унималась императрица. — Ей шестнадцать, и она не Дурна…
— Зато избалована и с несносным характером.
— Не более твоего, мой Генрих.
— И все-таки, — сказал он, поглаживая ее ладонь, и наслаждаясь прикосновением — запретным, почти интимным. — Если вы так желаете сковать меня кандалами брака, что я получу взамен?
— Взамен, — повторила Мария Стефания, задумчиво глядя на сына. — Что же ты хочешь, мой милый?
В горле сразу пересохло. Генрих провел языком по губам, и сипло выговорил, проглатывая окончания и торопясь высказать наболевшее раньше, чем императрица снова оттолкнет его:
— Останьтесь на мою свадьбу. И позвольте хотя бы иногда обнимать вас…
— И только? — императрица приподняла бровь.
— И только, — эхом ответил Генрих.
Павлиний глаз порхнул над его плечом.
Глупые бабочки тянутся к свету, не понимая, что свет может и убивать.
— Хорошо, — наконец, сказала Мария Стефания. — Обещаю.
Солнечные блики рассыпались по ее диадеме. Генрих счастливо вздохнул и уткнулся носом в материнское плечо.
Наверное, любовь тоже может убивать. Неразделенная, без оглядки, тлеющая в сердце с самого детства и не находящая выхода.
— Ну, хватит, хватит, — заговорила императрица, отстраняясь от Генриха и пряча виляющий взгляд. — Я не люблю этого… Ох, да ты совсем одичал! — она нервно засмеялась и поправила прическу. — Мой милый, ради тебя я вытерплю этот душный и шумный Авьен, с его невыносимой помпезностью и фабричным дымом. Ты доволен?
— Да, матушка, — ответил Генрих. Радость пульсировала в височной жилке. — А я ради вас готов вытерпеть еще один ошейник.
Обеими руками он взял ладонь императрицы и, наконец, коснулся губами. Мария Стефания испустила долгий вздох.
— Мне жаль, — с искренним сожалением сказала она. — Я бы хотела для тебя лучшей судьбы, мой Генрих.
— Наши желания ничего не значат, — ответил он. — Мы все в плену у своего рожденья. И убиваем себя во имя других.
Отстранившись от матушки, он вытянул руку ладонью вверх: на нее, точно привлекаемая невидимой силой, опустилась бабочка.
[1] Порода лошадей светло-серой масти
[2] Морфо дидиус (МогрЬо сИсНиз) — бабочки, верхняя сторона крыльев которых окрашена в яркий голубой цвет
[3] Бабочка Павлиний глаз
 Глава 3. Дешевле, чем булавка 
 
Особняк барона фон Штейгер, затем полицейский участок на Бундесштрассе
Сначала она плакала от безысходности, потом от злости, а потом слез и вовсе не осталось. Марго словно высохла, съежилась, ночь просидела в комнате брата в обнимку с облупившейся лошадкой-качалкой, а к утру провалилась в беспамятный сон. Там и нашла ее Фрида.
Сперва — горячая ванна, затем — обед, который в Марго заталкивался почти насильно. После стопки бренди она ожила и больше не плакала.
«Слезами горю не поможешь», — так говорил барон, и Марго в очередной раз убедилась в справедливости поговорки.
Снова и снова прокручивая в голове случившийся разговор, она сперва корила себя за навязчивость и бестактность, потом вспоминала скучающий взгляд его высочества, последние нелепые обвинения, и вместо неловкости и досады приходила злость.
Ее грубо выволокли за дверь, на глазах у многих просителей. Наверняка, сейчас по Авьену ходят довольно скандальные сплетни, и нет никого, кто заступился бы за вдовствующую баронессу, заткнул сплетникам грязные рты, кто помог бы вызволить Родиона…
«На что ты пойдешь ради любви к брату?»
В тот же день Марго собралась на Бундесштрассе.
Великий Авьен — столица Священной Империи, город, отмеченный Богом, — со своими бульварами, соборами, доходными домами, эклектикой и барокко, с кричащими газетчиками, пестрой толпой, афишами, зазывающими на открытие театрального сезона, казался Марго напыщенно-пустым, где под внешней позолотой пряталась вековая гниль. Этот запах преследовал Марго всю дорогу до полицейского участка — может, виноваты сточные воды? Или солнце, слишком припекающее для августа? — и она прятала нос в надушенный платок. Хоть бы немного свежести! Но нет, течение Данарских вод лениво и сонно, реку давно приручили и заковали в гранитные берега. Наверное, она завидует своим свободным и бурным славийским сестрицам. Так Марго с тоской и завистью вспоминала оставленную родину: поместье в провинции, чистый воздух и простор. Где это все? Пожрал ненасытный огонь.
Как иронично: однажды сбежав от смертельной стихии, вновь оказаться в огненном гнезде Холь-птицы — владычицы Авьена.
С Родионом ей дозволили видеться каких-то пять минут.
Мальчишка еще более осунулся и побледнел. Рубашка, некогда белая и выглаженная Фридой, изрядно помялась, на плече желтели подпалины.
— Наверное, меня уже отчислили из университета, — первое, что сказал он сестре.
— Скажи, кто передал тебе бумаги, — ответила она.
— Они мои, — упрямо буркнул Родион и прошептал совсем тихо, под нос: — Я не имею права…
— Кого бы ты ни покрывал, — жестко заметила Марго, — это бесчестный человек. Он подставил…
Мальчишка вдруг поднял лицо. Взгляд, всегда мягкий, задумчивый и будто бы погруженный внутрь, заострился и оледенел.
— Не смей! Ты не понимаешь, Рита!
Выпалил и осекся, нахохлился. Подпалины на рубашке выступили отчетливо и ярко