Беатрис

– Есть новости? – спросил он, когда полицейский с характерным вермландским акцентом представился как Рой Эльмер.
«Скажи, что она нашлась, – подумала Чарли. – Скажи, что мы можем поворачивать обратно».
Но нет. Рой просто хотел выяснить, где они. Андерс ответил, что они только что миновали Вестерос.
Чарли дочитала немногочисленные материалы и начала гуглить. Сначала Фриду Пальмгрен. Информации о ней нашлось немного. Она упоминалась среди тех, кто пожертвовал деньги в фонд в память о ребенке, умершем от рака, и как жена Густава в некоторых статьях о нем, но в целом только обычные сведения о том, когда у нее именины и где она живет.
Чарли зашла в Инстаграм и поискала ее имя. У Фриды имелся открытый профиль и тысяча шестьсот девяносто подписчиков. Последним было выложено селфи, снятое несколько дней назад. Вода и солнце на заднем плане. Фрида смотрит в объектив ясными голубыми глазами. Выглядит она моложе своих тридцати четырех лет. Кожа безупречная, щеки розовые, волосы блестящие. Чарли прокрутила дальше. На остальных фотографиях почти без исключения была малышка Беатрис, а тексты под фото казались более изысканными, чем обычно. Никаких «я люблю тебя как до луны и обратно» или «на прогулке с моей…» и эмоджи в виде сердечка, вместо этого – строки из известных стихотворений. Взгляд Чарли задержался на посте с улыбающейся во весь ротик Беатрис на весеннем солнышке. «Ибо ты – свет!» [2]
Она прокручивала назад, до 11 июля 2017 года. Крошечный тючок в коляске. «Мне ждать пришлось миллионы лет…» [3]
Казалось, Фрида Пальмгрен полностью поглощена дочерью – по крайней мере, если судить по фотографиям. «Впрочем, избитая истина – что фото в Инстаграме всего лишь фасад», – подумала Чарли. Вернувшись в поле поиска, она забила туда имя Густава Пальмгрена.
Зато здесь ссылок оказалось огромное количество. Первое, что высветилось, – это информация о его портфелях акций в различных компаниях и сведения о его участке (больше, чем у соседей), за кого голосуют жители его района (за правых), а затем последовали статьи о жителях Вермланда, вернувшихся в родные места. Тут красовалось фото Густава под руку с коллегой – оба радостно улыбающиеся, в элегантных костюмах.
«Они создали в России сайт купли-продажи», – возвещал заголовок, а в первых строках говорилось о крупной сделке в Москве.
Чарли прочла Андерсу вслух все интервью – сплошные восхваления. Предприимчивость, мужество и миллиарды.
– Ничего не понимаю, – пробормотала Чарли. – Расскажи мне, как можно разбогатеть, скопировав то, что уже есть? В смысле – такой сайт уже наверняка существовал.
– Понятия не имею, – ответил Андерс. – Но, если исходить из того, за сколько они продали свой сайт, видимо, он был лучше, чем другие. Наверное, они приспособились к российскому рынку и добились успеха.
В следующей статье, на которую кликнула Чарли, обнаружилось более серьезное интервью с Густавом, где он размышлял над тем, что такое путь к вершине. Дочитав до конца, она вернулась к поиску и кликнула на то, что привлекло ее внимание.
– Что он имеет в виду, когда говорит «путь к вершине»? – спросила она.
– Что? – переспросил Андерс.
– Я только что читала интервью с ним, где он рассказывает о долгом пути к вершине и… короче, у меня сложилось впечатление, что он с самого начала находился достаточно высоко.
Чарли снова глянула на снимок. Там были изображены три мальчика в плавках на фоне озера. Позади она разглядела хорошо знакомое здание: интернат «Адамсберг». Чарли подумала о своих единокровных сестрах, которые провели там почти все детство – о кругах, которые пересекались и замыкались.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Андерс.
– Густав учился в престижной школе, – пояснила она. – В интернате «Адамсберг». По его словам можно подумать, будто он начинал из низов общества, и…
– Какое это имеет значение? – спросил Андерс.
– Не знаю, я просто рассказываю тебе, что нашла. Ведь так обычно бывает на начальной стадии расследования – ты еще пока не знаешь, что имеет значение, а что нет.
 
– Мне просто показалось, что ты думаешь, будто это что-то говорит о нем как о личности.
– А разве не говорит? Ведь на человека влияет то, в каких условиях он растет, принадлежность к определенному классу и…
– Это да, – согласился Андерс. – Но, если человек принадлежит к привилегированному классу, это еще не означает, что он обязательно плохой.
– Но я ведь этого и не утверждала! – воскликнула Чарли. Потом она вспомнила спор, возникший у них в баре несколькими неделями раньше, когда Андерс обвинил ее в классовой ненависти. Она возразила, что речь не идет о классовой ненависти, когда она направлена на правящую элиту, это так же нелепо, как расизм наоборот, но Андерс тогда выпил и отказывался понимать. Она испытывает ненависть к определенному классу, стало быть, это классовая ненависть.
Тогда она только посмеялась, считая, что он шутит, но сейчас засомневалась.
– Ты ведь не хочешь сказать, будто я считаю, что все, принадлежащие к высшим классам, плохие люди?
– Иногда, Лагер, ты производишь именно такое впечатление – просто чтоб ты знала.
Сара
Мой первый ужин в «Чудном мгновении» больше смахивал на допрос. Сколько мне лет? Что я делала раньше? Чем мне нравится заниматься?
Никки, с которой я познакомилась в саду, захотела узнать, откуда я родом, и я рассказала про Гюльспонг. Такого места никто не знал.
– Нет, Письколо, – внезапно сказала Лу. – У меня для тебя больше ничего нет.
Она приподняла скатерть.
– Можешь смотреть, сколько угодно, но у меня все кончилось. У кого-нибудь остались сосиски?
– У меня, – сказала я и кивнула на остатки сосисок у себя в тарелке.
Нагнувшись, я отдала кусочки собаке, сидевшей под столом. Молниеносно проглотив их, она облизала мои пальцы.
– Просто невероятно, что она такая мелкая, – сказала Никки. – Ест как слон.
– С потеряшками всегда так, – ответила Лу. – Тот, кто жил на улице, усвоил – никогда не знаешь, когда поешь в следующий раз. Пока дают, надо набивать брюхо.
– На улице-то она жила сто лет назад, – возразила Никки.
– Без разницы, – заявила Лу. – Если однажды пожил на улице, этого уже не забыть. Голод не забывается. Или как, малявка? – обратилась она к Пикколо, которая запрыгнула к ней на колени.
– Да вообще неизвестно, собака ли это, – усмехнулась Никки. Мы согласились с ней, что Пикколо не похожа на других собак. Достаточно было посмотреть на хвост и длинные тонкие лапы. Неудивительно, что многие говорили – якобы она грызун. Крыса из клоаки.
Лу закатила глаза. Потом зажала пальцами мордочку собаки, так что обнажились зубы.
– Может быть, это заставит тебя заткнуться, – сказала она Никки, не обращая внимания на глухое рычание. – У грызунов таких зубов не бывает. Так что перестань болтать ерунду.
– Спусти ее на пол, – сказала Никки. – Эмили идет.
Лу опустила Пикколо на пол.
– Вы опять ее кормите под столом? – спросила Эмили, которая, казалось, возникла из ниоткуда.
– Нет, – ответила Лу. – Я только взяла ее подержать.
– От обычной пищи у нее болит живот, вы же знаете.
– Конечно, – кивнула Лу. – Мы никогда бы не дали ей ничего со стола.
Эмили бросила на нее недовольный взгляд, пошла и села за другой стол.
– Шлюха чертова, – прошептала Никки.
Лу посоветовала ей придержать язык – нелепо попасть в ВИ из-за такой ерунды.
– А что такое ВИ? – спросила я.
– Твое счастье, что ты этого не знаешь, – ответила Лу. – Это означает «временная изоляция», но на практике тебя сажают под замок, а если они совсем разозлились, то могут и ремнем пристегнуть. Мой тебе совет – никогда туда не попадайся.
– А как туда не попадаться? – спросила я.
– Соблюдать правила, – сказала рыжеволосая девочка с ранами на руках.