Создания смерти, создания тьмы

Общину возле Портленда, в штате Мэн, я нашел, возвращаясь в Манхэттен из Чикаго после неудачной гонки за очередным призраком. Байрон Эйбл, подозреваемый в детоубийстве, был уже мертв, когда я приехал. Он сцепился с местными бандитами на стоянке у бара и поплатился за это. Возможно, мне хотелось найти покой для души в каком-то знакомом месте, но я не бывал дальше дома в Скарборо, завещанного мне дедом.
Я был совсем плох. Когда девушка из общины наткнулась на меня у заколоченных дверей магазина и предложила ночлег, я оказался в состоянии только кивнуть головой. Я плакал, и меня тошнило. Двое ее спутников, огромного роста, в грязных сапогах, пропахших потом и хвоей рубашках заволокли меня в машину и втолкнули на заднее сиденье. Тогда я подумал, что они собираются меня убить, и особых возражений у меня бы не возникло.
Им почти это удалось. Когда я покидал общину шесть недель спустя, я потерял в весе четырнадцать фунтов и мышцы у меня на животе выдавались вперед, как пластины на спине аллигатора. Я трудился на их маленькой ферме и посещал занятия, где такие же, как и я, пытались освободиться от своих «демонов». Меня по-прежнему тянуло к рюмке, но я подавлял это желание, как меня учили. По вечерам мы молились, а каждое воскресенье пастор читал проповедь о воздержанности, терпимости, необходимости для каждого человека обрести душевный покой. Существовала община за счет продажи продуктов сельского хозяйства и мебели собственного производства, а также за счет пожертвований тех, кому она помогла; некоторые стали теперь состоятельными людьми.
Все мои попытки обрести душевный покой ни к чему не привели, более того, меня пожирала жажда выместить на ком-либо свою злость. Я чувствовал себя в подвешенном состоянии: расследование зашло в тупик и могло возобновиться только после совершения сходного преступления, тогда появилась бы возможность найти закономерности и составить схему.
Кто-то отнял жизнь у моих жены и дочери и остался безнаказанным. Боль, гнев и чувство вины слились во мне и неуклонно поднимались, как приливная волна, которая рано или поздно, должна выплеснуться на берег. Это стремление грызло меня зверем, а от мыслей разрывалась голова. Оно и погнало меня в город, где в туалете на автобусной станции я забил до смерти сутенера Джонни Пятницу, подкарауливавшего там девчонок-беспризорниц, которые стекались в Нью-Йорк в надежде на удачу.
Сейчас мне кажется, что я всегда хотел убить его, но старался спрятать это желание в отдаленном уголке сознания, пытался замаскировать свои намерения удобными для себя оправданиями и предлогами. Наподобие тех, какими долго пользовался всякий раз, когда передо мной появлялась порция виски или я слышал щелчок открывающейся пивной банки. Собственное бессилие и неспособность других отыскать убийцу Сьюзен и Дженни ожесточили меня до крайности. Я увидел шанс нанести удар и не отвернулся от него. С того момента, как я с пистолетом и перчатками отправился на автобусную станцию, Джонни Пятницу можно считать покойником.
Темнокожий Пятница, высокий и худой, напоминал проповедника — в неизменном темном костюме и застегнутых наглухо рубашках без воротника. Завидев прибывших «новеньких», он раздавал им Библию и угощал супом из термоса. А когда подмешанный в бульон барбитурат начинал действовать, мерзавец уводил оболваненных девчонок со станции и усаживал в стоявший наготове фургон, после чего они исчезали, словно и не приезжали вовсе. Появлялись они через некоторое время на улицах уже безвольными наркоманками, продающими себя за дозу, которыми Пятница снабжал их по вздутым ценам, в то время как сам за их счет набивал себе карманы.
Он занимался «прокатом» детей, и на фоне других промыслов, далеких от гуманности, его мерзкий «бизнес» не давал шанса на искупление. Этот мерзавец снабжал педофилов детьми: доставлял к дверям надежных домов, где их подвергали насилию и всяческим унижениям, после чего возвращали «владельцу». Более состоятельным и извращенным клиентам Джонни предоставлял доступ в «подвал» на заброшенном складе в квартале Швейников. Здесь за десять тысяч долларов клиенты получали у Джонни на выбор мальчика или девочку, ребенка или подростка. Их разрешалось мучить, насиловать и даже при желании убить, а Джонни брал на себя заботу о трупах. В определенных кругах он был известен своей осторожностью и осмотрительностью.
Я узнал о Джонни Пятнице, разыскивая убийцу моих жены и дочери. Убивать его я не собирался или не хотел признаваться себе в таком желании. Бывший осведомитель сообщил мне, что Джонни иногда приторговывал фото— и видеозаписями со сценами сексуального насилия и пыток; мне также стало известно, что он главный поставщик подобной продукции, и тот, чьим вкусам она отвечала, обязательно вступал в контакт с Джонни Пятницей или одним из его агентов.
Я пять часов терпеливо наблюдал за сутенером на автобусной станции и последовал за ним, когда он направился в туалет. Там было два помещения: в первом находились умывальники с зеркалами над ними, а во втором вдоль одной стены размещались писсуары, а напротив проход разделял два ряда кабин. Рядом с раковинами в своем стеклянном отсеке сидел пожилой служитель в форменной одежде, но его так увлек журнал, что он даже не заметил, как я вошел вслед за Джонни. Двое мужчин мыли руки, еще двое стояли у писсуаров. Из кабин были заняты две в левом ряду и одна — справа. Из динамика доносилась мелодия, но какая точно, узнать было трудно.
Джонни Пятница вразвалочку направился к писсуару дальнему справа. Я остановился через два писсуара от него и подождал, пока управятся двое других мужчин. Стоило им выйти, и я оказался за спиной Джонни. Зажав ему рот, я приставил к его мягкой шее «смит-вессон» и затащил сутенера в последнюю кабину, самую дальнюю от занятой в этом ряду.
— Эй, отпусти меня, — прошептал он, испуганно выпучив глаза.
Я дал ему коленом в пах, и он упал на колени, а я запер дверь. Он попытался подняться, но сильный удар в лицо пресек эту попытку.
— Ни звука! — я ткнул пистолетом ему в голову. — Повернись ко мне спиной.
— Пожалуйста, не надо.
— Заткнись и поворачивайся.
Оставаясь на коленях, он медленно развернулся. Я спустил с него пиджак и надел наручники. В другом кармане у меня были припасены тряпка и липкая лента. Я засунул кляп Джонни в рот и примотал несколько раз лентой. Затем я рывком поднял его и толкнул на унитаз. Он с силой пнул меня ногой в голень и дернулся вверх, но потерял равновесие и тут я снова его ударил. После этого он остался сидеть, а я прислушался, не отводя от него пистолет, не привлекла ли внимание наша возня. Но все было тихо, только в бачке шумела вода.
Я сказал Джонни Пятнице, что мне нужно от него. Он прищурился, когда понял, кто перед ним. Пот бежал по его лицу, и попадал в глаза. Джонни старался его смигнуть. Из разбитого носа у него текла кровь, и тонкий красный ручеек, выбегая из-под ленты, струился по подбородку.
— Мне нужны имена, Джонни. Имена клиентов. И ты мне их назовешь.
От презрительного фырканья под носом у него запузырилась кровь. Взгляд его стал холодным. Зализанные назад черные волосы и глаза-щелочки делали его похожим на черную ядовитую гадину. Когда я сломал ему нос, глаза от боли стали круглыми.
Я ударил его еще несколько раз, не жалея силы, в живот и в голову. Потом я сорвал ленту и вытащил окровавленный кляп.
— Назови имена.
— Хрен тебе, — выплюнул зуб Джонни. — Пошел ты на хрен со своими мертвыми сучками.
Дальше все происходило как в тумане. Помню, что с остервенением молотил его, чувствуя, как хрустят кости и трещат ребра, как темнеют от его крови перчатки на моих руках. Черная туча заволокла сознание, и странные красные молнии пронзали ее одна за одной.
Когда я остановился, лицо Джонни превратилось в кровавое месиво. Я стиснул его челюсть, с губ его капала кровь.
— Говори, — прошипел я.
Взгляд его медленно вернулся ко мне, разбитые губы растянулись в усмешке, и приоткрывшийся рот представился входом в преисподнюю. Тело его выгнулось, и дернулось несколько раз. Черная кровь хлынула из носа, рта и ушей, и Джонни пришел конец.