Белая дорога (др. перевод)

За кофе я рассказал об Эллиоте Нортоне и его клиенте.
— Южная Каролина, — нараспев повторил Ангел и покачал головой. — Нет, не из числа моих любимых.
— В самом деле, — согласился я. — Гей-парады проводятся немного в другом месте.
— Откуда, ты говоришь, этот парень? — переспросил Луис.
— Из городка Грейс-Фоллз. Это у…
— Я знаю, где это, — неожиданно сказал он.
Что-то в его голосе заставило меня смолкнуть. Ангел и тот вопросительно поглядел, но не стал задавать вопросов. Мы просто смотрели, как Луис, отщипнув кусочек отвергнутой другом булочки, задумчиво раскатывает его между большим и указательным пальцами.
— Когда думаешь ехать? — спросил он наконец.
— В воскресенье.
Мы с Рэйчел все обсудили и сошлись на том, что моя совесть не успокоится, пока я не съезжу туда хотя бы на пару дней. Рискуя, что во мне образуется пробоина в форме Рэйчел, я поведал о своем разговоре с Макартуром. К удивлению, она беспрепятственно согласилась и на то, чтобы ее проведывали, и на тревожные кнопки — целых две — на кухне и в нашей спальне.
Более того, согласилась и познакомить Макартура с одной из своих подружек.
Луис мысленно сверялся с каким-то внутренним календарем.
— Встретимся там, — подытожил он.
— Я должен кое-что доделать, — посмотрел на него Ангел и тут же уточнил: — По дороге туда, разумеется. — Он щелкнул пальцем по лежащему на столе хлебному катышку. — А так у меня особых дел нет. — Голос звучал нарочито нейтрально, даже скучливо.
Беседа, потеряв ориентир, сошла с курса, но компас я у официантки просить не стал — вместо этого попросил счет.
— У тебя нет предположений, что бы это значило? — спросила меня Рэйчел на пути к машине.
(Ангел с Луисом молча держались на расстоянии впереди.)
— Нет, — ответил я. — Но есть ощущение: кто-то может порядком пожалеть, что эти двое покинули Нью-Йорк.
Оставалось лишь надеяться, что этим «кем-то» не окажусь я.
Ночью я проснулся от доносящихся снизу негромких звуков. Тихонько, стараясь не разбудить Рэйчел, я вылез из постели и, накинув халат, спустился. Дверь наружу была приоткрыта. На крыльце, вытянув босые ноги, сидел Ангел в трико и майке с мордочками Симпсонов. В руке он держал стакан молока, а сам задумчиво смотрел на залитую лунным светом гладь болота. Где-то слева в тишине покрикивали совы — то выше, то ниже. Пара их гнездилась в районе кладбища «Блэкпойнт». Иногда ночами фары проезжающих машин выхватывали из темноты их снижающиеся в кроны деревьев силуэты с еще бьющейся в когтях добычей, мышью или полевкой.
— Что, совы спать не дают?
Он повернул голову, и в улыбке проглянул тот, прежний Ангел.
— Да нет, совы-то нормально. Мне тишина заснуть не дает. Как ты только можешь спать во всем этом безмолвии?
— Хочешь — могу всю ночь давить для тебя клаксон и ругаться на арабском.
— Слушай, а интересная мысль.
Вокруг, учуяв поживу, кружились в танце москиты. Я взял с подоконника спички, запалил спираль и сел рядом с Ангелом на крыльцо.
— Молока желаешь? — спросил он, протягивая стакан.
— Нет, спасибо. Бросаю.
— Молодец. Этот кальций кого угодно сведет в могилу. — Он пригубил молоко. — Ты, наверно, о ней переживаешь?
— О ком? О Рэйчел?
— Ну да. А о ком еще я мог спросить, о Челси Клинтон, что ли?
— Почему бы и нет. Я слышал, у нее тоже все путем, в университете учится.
Губы Ангела снова тронула улыбка.
— Ты же знаешь, о чем я.
— Знаю. Иногда мне и в самом деле страшно. До того страшно, что выхожу сюда в темноте, смотрю на болото и молюсь. Честное слово, молюсь. Чтобы с Рэйчел и нашим ребенком ничего не случилось. Ты знаешь, я, наверное, свое уже отстрадал. Как и все мы. Так хочется, чтобы книга эта захлопнулась, пусть хотя бы на время.
— Такая вот ночь, да в эдаком месте, — Ангел вздохнул. — И вправду, наверно, верится, что это осуществимо. Как красиво здесь. Мирно.
— Неужто задумал осесть тут на пенсии? Если так, то придется мне снова менять место жительства.
— Да нет, я городская душа. Но все равно здесь славно отдыхается. Для разнообразия.
— А у меня вон там змеи под сараем.
— А у кого их нет? И что собираешься с ними делать?
— Да ничего. Может, их совесть заест и они уйдут или кто-нибудь другой их за меня поубивает.
— А если нет?
— Тогда придется заняться самому. Ты не скажешь, зачем вы нынче нагрянули?
— Спина вконец разболелась, — без обиняков признался он. — И те места на бедрах, откуда сняли для пересадки кожу, тоже ноют.
Отражения ночи в его глазах читались так ясно, словно были частью его самого — элементы некоего более темного мира, каким-то образом проникшие и поселившиеся в его душе.
— Знаешь, я их по-прежнему вижу, того проповедника и его отродье, — как они меня держат и режут, режут… Он мне еще и нашептывал, ты представляешь? Тот Падд, сволочь, мне даже пот со лба отирал, вещал, что все идет как надо, а старик похотливо сопел, резал. И вот каждый раз, когда встаю или потягиваюсь, я чувствую кожей их лезвия; слышу, как они по-паучьи шелестят, шепчутся; все это вмиг оживает в памяти. И в такие моменты приходит ненависть. Прежде со мной такого не было.
— Это утихнет, — тихо сказал я.
— Точно?
— Да.
— Но не пройдет?
— Нет. Оно остается с тобой. И ты поступаешь с ним по своему усмотрению, как хочешь.
— Я хочу кого-нибудь убить.
Он сказал это без чувства, ровно; так человек в жару может сказать, что хотел бы принять холодный душ.
Его друг Луис был киллером. И неважно, что убивал он не из-за денег, власти или политики; что теперь он с этим завязал, поскольку с души воротило; что кого бы он ни лишал жизни в прошлом, без этого человека на земле становилось легче дышать. Важно, что Луис мог убить и той же ночью как ни в чем не бывало заснуть.
Ангел был другим. Попадая в ситуации, когда или убьешь ты, или убьют тебя, он все же лишал людей жизни. Но лучше, согласитесь, мятущаяся душа в теле, чем безмятежная, но уже без тела и на небесах. И лично мне было за что благодарить его.
А вот Фолкнер что-то внутри Ангела разрушил — некую перемычку, которой он отгораживался от горестей, невыносимых обид и жестоких ударов, время от времени наносимых ему жизнью. Мне были известны лишь фрагменты тех событий — издевательства, голод, лишения, насилие, — но теперь я, кажется, понимал, к чему может привести внезапный выброс накопленных страданий.
— Но ты, если спросят, все равно не дашь против него свидетельских показаний, — сообразил я.
Мне было известно: заместитель окружного прокурора склоняется к тому, чтобы Ангел предстал перед судом, — все равно предстоит вызывать его туда повесткой. Ангел и добровольная явка в суд — две вещи несовместные.
— Да какой из меня свидетель, — сказал он в ответ. — Никудышный.
Так оно, в общем-то, и было, и я не знал, какими словами донести до него, что дело Фолкнера достаточно шаткое и есть опасение, что без весомых улик оно и вовсе рассыплется. Согласно той газете, Фолкнер утверждал, что все четыре десятка лет он находился у сына с дочерью фактически на положении пленника; что они одни несут ответственность за гибель его паствы, а также за убийства целых групп и отдельных лиц, чьи убеждения отличались от их собственных; что они и приносили кожу и кости своих жертв и заставляли его, бедного, из-под палки хранить их у себя как реликвии. В общем, классический расклад «во всем виноваты покойники».
— Ты знаешь, где находится Каина? — спросил я у Ангела.
— Не-а.
— Это в Джорджии. Луис родился как раз в тех местах. По дороге в Южную Каролину мы сделаем там остановку. В Каине. Это чтобы ты был в курсе. Так, на всякий случай.
Когда Ангел говорил, в его глазах угадывалось горение. Я разглядел это сразу; в свое время эти волчьи мстительные огоньки светились и в моих глазах. Он встал и, чтобы скрыть свидетельство своей боли, отвел взгляд.