Жизнь — это судьба

Глава тринадцатая
Процесс моего выздоровления протекал нормально и, с точки зрения докторов, без всяких видимых осложнений.
За две недели, которые я провела в госпитале в Рандуике, меня навещали только Дженис, ее отец и Генри О'Малли. На первых порах ко мне вообще никого не пускали, потом я наотрез отказалась видеть кого бы то ни было, кроме этих троих. Женщина, назвавшаяся Джульеттой Лайл, трижды пыталась встретиться со мной, но под разными предлогами я уклонялась от встречи. В третий раз она оставила записку, в которой просила непременно связаться с ней после выхода из госпиталя. Причем в качестве обратного адреса указала квартиру Коннора на Кингс-кросс. Я восприняла этот факт со смешанными чувствами.
С какой стати, размышляла я, она так настойчиво добивается встречи со мной, если отношения между ней и Коннором столь близкие, как я себе вообразила? Почему она предложила увидеться с ней на его квартире, если у меня появится подобное желание? Я вовсе не считала, что понимаю мотивы ее поступков, и на какое-то время мне удалось выбросить из головы всякие мысли об этом. Я приобрела вредную привычку — из боязни последствий закрывать глаза на возникающие проблемы. И больше не думала о Джульетте Лайл, потому что боялась до чего-то додуматься, и даже старалась по той же причине не думать о Конноре, хотя это удавалось мне намного труднее.
Дженис — ив меньшей степени Генри — отвлекала меня от горьких, проникнутых жалостью к себе самой раздумий. Они обручились сразу же после того, как Генри признали вполне здоровым, их счастье и радость во многом помогли мне восстановить веру в человека. Оба были со мной очень ласковы, и я часто виделась с ними.
Генри покинул госпиталь раньше меня на два дня; он планировал провести две недели с отцом Дженис, который уже находился в Блу-Маунтинс. Они пригласили и меня, но по какой-то неизвестной мне самой причине я отказалась, неопределенно пообещав, что если я передумаю, то поставлю их в известность.
В день выписки Дженис приехала за своим женихом в роскошном «Додже», и я смотрела им вслед с застрявшим комком в горле. Они уходили из моей жизни, но я не жалела об этом. Ведь они были счастливы, прекрасно подходили друг другу, а я ничего не могла дать ни одному из них. Очевидно, вполне справедливо, что они оставили меня одну и вдвоем пошли дальше по жизненному пути.
По странному совпадению я в этот же день получила письмо от Рейн, переправленное воздушной почтой из Рангуна. Мне принесли его спустя десять минут после отъезда Генри и Дженис, читая его, я поняла, что колесо фортуны сделало полный оборот.
Рейн вновь нашла Алана. Письмо было коротким и не содержало сколько-нибудь определенных сведений, но, читая между строчек, я поняла, что Рейн также приближалась к личному счастью. Возможно, для его осуществления потребуется некоторое время — так, по крайней мере, считала сама Рейн, — но вероятность счастья была реальной. Алан вновь взялся за изучение юридических наук, а Рейн поступила на работу в адвокатскую контору, они регулярно встречаются. Но самым знаменательным, пожалуй, было то обстоятельство, что Алан попросил Рейн «передать мне привет», сам же не написал ни строчки. Я была этому рада. Алан больше не обременял мою совесть, и воскрешать прошлое не имело смысла.
Таким образом, остался один Коннор. Я была связана с ним законными узами, прочность которых напрямую зависела от того, признает ли он их или нет. Но, ослабленная физически и духовно, я не решалась подвергнуть себя испытанию, которое и в нормальных-то условиях потребовало бы напряжения сил. У меня не было конкретных доказательств, подтверждающих мое предположение, что Джульетта Лайл заняла в сердце Коннора мое место, но интуиция подсказывала мне, что это именно так. Она очень красива. Даже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы увидеть и оценить ее прелести. Цветущая, юная, она принадлежала к тому типу женщин, которые особенно привлекали Коннора. Он часто говорил мне, что, как художник и мужчина, обожает красивых женщин. В то время меня это не беспокоило, потому что он считал меня красивой, причем не имело значения, была ли его оценка справедлива или нет. Но теперь... Я внимательно принялась разглядывать в зеркальце свое бледное, осунувшееся лицо и тяжело вздохнула. Болезнь здорово меня подкосила. В зеркальце я увидела пожелтевшую, исхудавшую физиономию, морщинистую и усталую, со следами горьких разочарований. Никакого сравнения с красотой Джульетты. Такое лицо могло вызвать у Коннора жалость, не больше.
Доброжелательная молодая сиделка, принимавшая меня в день прибытия в палату, подошла сзади как раз в тот момент, когда я убирала зеркальце в сумочку. Заметив мою недовольную гримасу, она робко проговорила:
— Вы не против, если я сделаю вам массаж лица и макияж? До поступления на военную службу я работала в салоне красоты Элизабет Арден и кое-чему научилась. Была бы рада, если бы вы позволили, мисс. Могла бы заняться вами в свободное время, уверена, вы сразу почувствуете себя по-другому. — Она коснулась моей щеки проворными пальцами. — У вас хорошая кожа, но ей недостает настоящего ухода. Не сомневаюсь, после одного-двух сеансов вы будете довольны результатом.
Поблагодарив, я предоставила ей полную свободу действий, не очень-то веря в то, что она способна многое изменить в столь короткий срок. Но она совершила буквально чудо. К моменту выписки из госпиталя моя кожа заметно посвежела. Это вынуждена была признать даже я сама. Мой искусный макияж произвел сильное впечатление на главного врача, осматривавшего меня перед выпиской. Если раньше он советовал мне после госпиталя непременно несколько недель провести в пансионате или в санатории, то теперь, когда я снова отказалась, он уже не настаивал.
— Вы выглядите на удивление хорошо, принимая во внимание все обстоятельства, — заметил он, и я спрятала улыбку, когда он добавил — Наконец-то у вас на щеках появился румянец. Вам осталось только прибавить немного в весе. Ну что ж, думаю, раз вы готовы, можем с вами расстаться. Вы получите оплаченный отпуск по демобилизации, не так ли? Вопросы выплаты жалованья и пособия уже урегулированы?