Жизнь — это судьба
Понизив голос так, что я не могла разобрать ее слов, она в сжатой форме изложила врачу историю моей болезни. Тот кивнул и вынул из кармана стетоскоп.
— Ну что ж, — проговорил он, — давайте посмотрим, как у нас обстоят дела. И чья же это все-таки каюта? Я полагал, что на корабле нет ни одного свободного места, а тут одна женщина занимает целых четыре койки! Не сомневаюсь, придет время, и разгадка будет у нас в руках. — Его ловкие, быстрые пальцы нащупали мой пульс, и я заметила, как у него расширились глаза. — У вас температура. Как вы себя чувствуете?
А чувствовала я себя несколько странно: слегка кружилась голова и было жарко. Я так и сказала, запинаясь. В рот мне сунули термометр, а врач начал прикладывать стетоскоп к моей груди и спине. Затем, повернувшись к старшей медсестре, сказал:
— Переведите ее немедленно в изолятор. Нет, нет, — остановил он меня, когда я сделала попытку встать, — лежите спокойно, мы пришлем за вами санитаров с носилками. Вам нельзя подниматься, сударыня, и вы не должны даже и пытаться. Боже мой, в чем дело... — Внезапно его голос почти пропал, лицо превратилось в туманное пятно. Я вновь безуспешно попыталась приподняться, но на мои глаза опустилась черная пелена.
В себя я пришла уже на узкой больничной койке рядом с иллюминатором; далеко внизу мерно колыхалась зеленоватая водяная масса. Корабль здорово качало, и он громко поскрипывал всеми швами, как обычно бывает на судах при сильном волнении на море. Меня мутило, во рту все пересохло, и я попросила воды дрожащим слабым голосом — без всякой надежды на успех. Однако кто-то приблизился к койке, и ласковый голос произнес:
— Вот, пейте.
И я почувствовала, как к моим губам поднесли чашку.
Я жадно выпила прохладную сладкую жидкость и снова уснула.
Когда я проснулась в следующий раз, за иллюминатором было темно, а в нескольких шагах от меня мерцал слабый огонек. Корабль больше не качало. Проведя кончиком языка по пересохшим губам, я старалась угадать, как долго я спала. Сперва мне показалось, что я одна, но когда попыталась сесть, чьи-то руки удержали меня.
— Лежите спокойно, — проговорил строгий женский голос.
— Можно мне попить? Пожалуйста!
Мой собственный голос прозвучал так резко и неестественно, что я едва узнала его.
— Конечно, можно.
И опять возле губ я ощутила край чашки.
— Почему я здесь? — спросила я, когда чашка исчезла.
— Потому что вы больны. Не разговаривайте, постарайтесь уснуть. Я побуду возле вас, если вам что-нибудь потребуется.
Должно быть, я серьезно больна, промелькнуло в голове, раз ко мне на ночь приставили дежурную медсестру, причем на госпитальном корабле, переполненном пассажирами, не отличавшимися особым здоровьем. Прищурив глаза, я пристально вглядывалась и, в конце концов, смогла разглядеть, кто же мой ночной компаньон — оказалось, это очень хорошенькая светловолосая, голубоглазая девушка. Она сидела на стуле посреди каюты, склонив красивую головку над формуляром, в котором старательно делала какие-то пометки.
В течение нескольких минут я наблюдала за ней, туман перед глазами постепенно рассеивался, голова прояснялась. Она, видимо, не замечала моего любопытного взгляда, но примерно через полчаса встала и подошла к моей койке.
— Так вы не спите, — сказала она с упреком.
— Боюсь, что нет, — призналась я.
— Вы должны постараться уснуть. Вам нужно спать как можно больше.
— Разве?
— Да. Погодите минутку. Я дам вам снотворное.
Я стала послушно ждать. Скоро она вернулась с двумя таблетками на ложечке и стаканом воды, который поставила на столик рядом с моей койкой. Затем она помогла мне приподняться, и я, к своему удивлению, обнаружила, что самостоятельно, без посторонней помощи, я не села бы. Сестра протянула мне таблетки и воду.
— Сможете выпить прямо из стакана или принести вам специальную чашку с носиком?
— Думаю, что обойдусь стаканом, — ответила я, запивая таблетки. Сестра забрала стакан и ловко снова уложила меня на подушки.
— Сестра, — попросила я, — пожалуйста, скажите, что со мной?
Посмотрев на меня оценивающим взглядом, вероятно, решая, достаточно ли я крепка, чтобы выслушать информацию о собственном здоровье, она коротко сказала:
— У вас был приступ малярии, но уже прошел, и вам нечего беспокоиться.
— Малярии? — повторила я, не веря ушам своим. — Но, сестра, я не могу заболеть малярией.
— Вы хотите сказать, что регулярно принимали мепакрин и соблюдали другие меры предосторожности?
— Да.
— Ну что ж, — улыбнулась она, — иногда, знаете ли, подобное случается, даже если вы принимали лекарство и тщательно следовали рекомендациям. И у вас в самом деле была малярия. Но благодаря мепакрину вы, по всей видимости, можете не опасаться второго приступа. Вы удовлетворены? Может, все-таки поспите?
Я пообещала. Таблетки начали действовать, и я почувствовала приятную сонливость. И, уже засыпая, я внезапно вспомнила о ребенке. Огромным усилием воли, преодолевая вялость и апатию, я приподнялась на локте.
— Сестра...
— Что такое?
— У меня... Я хотела сказать, что у меня должен родиться ребенок. С ним все в порядке?
Медсестра подошла к кровати, прохладной ладонью убрала у меня со лба взлохмаченные волосы и улыбнулась.
— Я же говорила вам, чтобы вы не беспокоились. Ваш ребенок в полном порядке. Но вы были очень больны, и полковник Джемс — наш главный врач — счел целесообразным известить вашего мужа по радио о вашем состоянии. Уверена, что он с нетерпением будет ждать вас у причала, когда мы послезавтра прибудем в Сидней.
Наверное, на моем лице ясно отразилось крайнее изумление, так как сестра ласково добавила:
— Пожалуйста, не возбуждайтесь. Возможно, мне не следовало с вами так много говорить.
— Я вовсе не возбуждена, — ответила я. Возбуждение — вовсе не то состояние, в котором я теперь пребывала. Уныние, страх, сомнение, замешательство — все что угодно, но только не возбуждение. Коннора, значит, известили. Он знает дату моего прибытия в Сидней и будет ждать меня на пристани послезавтра. Неужели послезавтра? Но это невозможно. Мы ведь совсем недавно покинули Рангун?