Жизнь — это судьба

— Вовсе нет, ваша рука скоро будет в полном порядке. Майор Ли очень доволен и уверяет, что ожог заживает довольно быстро.
— Тогда — почему? — вспылила я. — Почему вы отказываетесь от меня?
— Вики, дорогая, — ее длинные тонкие пальцы крепче сжали мне руку. — У вас будет ребенок. Разве вы не знаете? Вы должны были почувствовать.
— Ре... ребенок? — едва выговорила я. Даже если бы она ударила меня, это не потрясло бы меня сильнее. — Вы не ошиблись? — все еще не веря, произнесла я, запинаясь. — Я, право же, не знала. Не имела... ни малейшего представления. Даю вам слово. Такое... просто не приходило мне в голову.
Мне было все еще трудно поверить. Ребенок... Коннора. Но Коннор никогда не примирится с рождением ребенка, подумала я в отчаянии. Тем более, когда он отвергает меня и наш брак, когда ему ненавистна сама мысль быть привязанным ко мне и когда он обвинил меня в стремлении запереть его в клетке...
Как в тумане — не в полной мере воспринимая собственную речь — я сумела ответить на некоторые вопросы начальницы. Но не могла сказать ей всей правды, не могла сообщить больше того, в чем призналась, когда впервые прибыла в Рангун. Тогда я показала ей письмо Коннора и...
— Вики, необходимо известить вашего мужа.
К своему удивлению, я заметила на ее лице ласковую, материнскую улыбку. Я постаралась тоже улыбнуться и заверить, что непременно извещу Коннора. Начальница прочла его письмо и тем не менее считала, что ему следует рассказать о ребенке. О ребенке, которого он совсем не желает и о котором я ничего не знала... Причем, несмотря на то, что она так же, как и я, нашла поведение Коннора непонятным, начальница почему-то все-таки вообразила, что ребенок вновь соединит нас! Она продолжала говорить — и, видимо, вполне разумно — о том, что мне необходимо сделать, чтобы хотя бы ради ребенка вновь наладить нашу семейную жизнь. Я слушала и молчала; да и что было говорить, когда начальница явно не понимала истинного положения вещей.
Во мне нарастало отчаяние, ведь я теряла единственного друга, которому могла доверить свои самые сокровенные мысли. Начальница была единственным человеком, которому я пыталась объяснить поведение Коннора, и она меня, увы, не поняла. Возможно ли, чтобы кто-нибудь его вообще понял?
— Итак, Вики, дорогая, мне пора.
Сквозь слезы я видела, как начальница поднялась и стояла рядом с кроватью, улыбаясь и протягивая руку, которую я машинально и вяло пожала.
— Не переживайте, — сказала она, — и постарайтесь не волноваться.
Кое-как я изобразила на лице нечто похожее на улыбку.
— Не стану, — заверила я ее, греша против истины. — Больше не буду.
— Если вы любите мужа, то для вас, Вики, наступил момент величайшего счастья. И для него, когда он узнает. Возможно, именно этого ему и не хватало.
Неужели она забыла, спрашивала я себя, впервые за все время знакомства и совместной работы возмущаясь выражением спокойной безмятежности на ее лице, неужели она забыла обстоятельства нашей женитьбы и все, что я рассказывала ей о нашей семейной жизни с Коннором?
Слушая самоуверенные и безапелляционные суждения начальницы, я поняла, что, оценивая ее достоинства, я порядком ошибалась.
— Знаете ли, некоторые мужчины взрослеют слишком долго. Мне кажется, ваш Коннор принадлежит к такому типу людей. Он женился на вас, а потом испугался ответственности. Не падайте духом, Вики, постарайтесь быть великодушной и дайте ему еще один шанс. Теперь вы просто обязаны это сделать. Ребенок ведь и его, и ваш, не забывайте этого. Напишите ему уже сегодня — сразу же после моего ухода — и сообщите эту новость. Напишите, что возвращаетесь к нему. Сделайте это, как бы вам ни было горько, ради меня хотя бы, если не ради него, я прошу вас. Хорошо, Вики?
Я пробормотала что-то похожее на согласие. Она наклонилась, и я почувствовала, как ее губы слегка коснулись моей щеки.
— Мы еще увидимся до вашего отплытия, — пообещала она. — Спокойной ночи, Вики.
Она ушла, а я, оставшись одна, долго лежала с закрытыми глазами. Мысли мои путались, я никак не могла сосредоточиться на чем-то конкретном и была рада, что мне никто не мешает. Я не имела ни малейшего желания следовать совету начальницы и писать Коннору, а отсутствие у меня бумаги и других письменных принадлежностей служило мне удобным оправданием. Разумеется, можно было бы без особого труда нажать на кнопку звонка в изголовье и попросить принести все необходимое, но я и пальцем не шевельнула. Единственное узкое окно палаты выходило на мощеный двор, и я наблюдала за тем, как угасает день и надвигается вечер. На Востоке это происходит очень быстро: внезапно исчезает свет и становится совсем темно. Сумерек там не бывает. Через некоторое время я, скорее по привычке, включила настольную лампу, стоявшую на тумбочке возле кровати. Но что-то случилось с электроснабжением, так как, вспыхнув тускло несколько раз, лампочка потухла. Я лежала в темноте, без мыслей и желаний, пока санитар не внес масляную лампу и ужин на подносе.
Он пристроил поднос у меня на коленях, и я поблагодарила его, но как только он ушел, я переставила поднос на тумбочку и забыла о нем.
Немного погодя в палату вошел в сопровождении медсестры майор Ли. Он молча сменил повязку. Сестра в это время держала ножницы, хирургические щипцы и другие необходимые предметы и весело щебетала, будто стараясь возместить неразговорчивость майора. Из вежливости я изредка отвечала на ее реплики, но с облегчением вздохнула, когда она ушла. Майор же, против обыкновения, уселся на стул около кровати и предложил сигарету.
— Как я вижу, — проговорил он, указывая на поднос, — вы не прикоснулись к ужину. Он вам не понравился?
— Нет, — призналась я, отказываясь от сигареты. — Боюсь, что так.
— Жаль. Вы даже не отведали напитка, который я специально приготовил для вас. Это шотландское виски из личных, тщательно оберегаемых запасов.
— Просто не заметила, — созналась я. Майор взял стакан и втиснул его мне в руку.
— Вы даже не потрудились взглянуть, мое дитя. Выпейте, оно вам полезно.
Подождав, пока я сделаю глоток виски, так заботливо приготовленного им, он затем нарочито безразличным тоном осведомился, известила ли начальница меня о моем состоянии. Я подтвердила, избегая его пристального взгляда, и он хмыкнул.