Верность любви

Когда Анри скрылся из виду, молодая женщина опустилась на кровать и горько заплакала.
  
Глава VIII
 
 1755 год, Калькутта, Индия 
Анри взял свою дочь на руки со смешанным чувством благоговейного страха, благодарности и восхищения. Он жадно смотрел в маленькое смуглое личико и внезапно раскрывшиеся огромные темные глаза со сверкающими белками.
— Какая красавица!
Отец Тулси тоже был рад маленькой внучке.
Анри пришлось рассказать Аджиту о том, что случилось с его дочерью. Тот долго молчал, а после промолвил:
— Ее мать тоже пошла против законов и правил, против мнения людей — вслед за своими чувствами! И меня удивляет эта женщина, Кайлаш, ведь и она презрела то, что у нее в крови, потому что любовь к моей дочери оказалась сильнее всего остального. — Он сделал паузу. — Поверьте, Анри, чтобы осмыслить все это, мне нужно время — так же, как нужен свой срок для того, чтобы я привык к новой жизни. Главное, что я встретил Тулси и что вы — рядом с ней.
В доме Кайлаш царил счастливый переполох. Вечер был посвящен знакомству друг с другом и бесконечным рассказам. А потом светлая чаша неба налилась темнотой и наступила ночь.
Простившись со всеми, Тулси ушла в свою комнату. Анри проводил ее взглядом.
Было глупо надеяться, что она придет к нему в этом доме, где жила с прежним мужем. Анри понимал ее чувства, но не желал ждать и потому пришел сам.
Его маленькая дочь спала за пологом из прозрачной кисеи. Услышав шаги, Тулси обернулась и подавила возглас… Что она испытывала в этот момент? Изумление, смущение, радость?.. Молодой человек не стал размышлять над этим и быстро шагнул к ней.
Анри восхищенно любовался Тулси, бережно гладил ее руки и — говорил. Говорил о долгих днях разлуки, о своих сомнениях, о невыразимой радости и грядущих трудностях — тоже. А потом с непередаваемым облегчением зарылся лицом в ее густые черные волосы.
Они соединились друг с другом так, как соединяются не любовники, а супруги, уже родившие дитя, уверенные в чувствах, умеющие постигать наслаждение, знающие сокровенные уголки плоти и души друг друга. Легкие, сладкие волны нежности захлестнули, поглотили без остатка, страсть ослепила и оглушила, и они долго не размыкали объятий, словно боясь, что снова расстанутся.
Анри видел, что тело Тулси стало другим, еще более чувственным и прекрасным; не чужим, как говорила Урсула, нет, а до боли знакомым, потому что в нем билось сердце, в коем таилась истинная, проверенная разлукой любовь.
«Странно, — думал Анри, — говорят, что любовь простых натур столь беззаветна и велика, и, случается, они теряют себя. Но так ли страшно стать рабом чувств?» Ведь только с ним Тулси — мягкая, податливая, страстная, доверчивая до глубины души, тогда как в другие минуты в ней живет несгибаемая твердость и мужество, какому могут позавидовать иные мужчины.
— Тебе пришлось нелегко?
— Потому что тебя не было рядом. — Она гладила его нежными, как лепестки цветка, руками, а он отвечал страстными и в то же время легкими поцелуями.
— Мне тоже. Скажи, тебе не приходило в голову, что меня нет в живых?
— Я не верила в то, что человек, которого я так сильно люблю, мог умереть!
В ее голосе было столько вдохновения и веры, что у Анри перехватило дыхание.
— Чем я смогу отплатить за твою любовь?
Она улыбнулась.
— Только любовью. — И задумчиво произнесла: — Мой отец — какой он?
— Прекрасный человек, очень сильный, но до боли одинокий. Он очень любил твою мать и никогда не забывал о тебе.
— Мы не расстанемся, Анри? — вдруг с тревогой спросила Тулси, поднимаясь на локте.
— Нет, — твердо ответил молодой человек, — если будем мудрыми и осторожными. Если ты последуешь за мной, а я за тобой.
Он ушел перед рассветом, поцеловав ее и дочь, и Тулси уже не могла заснуть. Она встала и вышла в сад. Земля пенилась густой свежей травой, на кустах и деревьях распускались цветы, и их аромат разливался вокруг щедрым пряным потоком. Деревья раскачивались от теплого ветра, словно корабли на волнах, и воздух пьянил, как вино. Женщина сорвала красный цветок, с наслаждением понюхала и искусно вплела в свои черные волосы. Потом поспешила в дом, к дочери.
«Не омрачай мое счастье!» — эта фраза звучала как приговор. Отныне Урсуле было некому выплакать свою боль, не к кому обратиться за утешением и поддержкой. Она опустилась на кровать и долго сидела не двигаясь, безучастная и немая.
Она вспоминала Луизу, которая лежала в чужой земле, возле чужой проезжей дороги, и ей начинало чудиться, будто ее ждет такая же судьба. Жизнь кончена, ей вовек не испытать свежего, сильного, сладкого, словно летний ветер, чувства! И мать никогда не придет, не обнимет, не вселит в ее сердце надежду… Урсуле не было страшно, нет; душу пронизывало нечто куда более жуткое и глубокое, чем страх: смесь безысходности и тупого равнодушия, тяжелого, как гранитная глыба.
Девушка продолжала неподвижно сидеть, даже когда послышался сначала негромкий, а потом настойчивый стук в дверь.
— Мадемуазель Урсула, вы у себя? Пожалуйста, откройте, нам нужно поговорить!
Французский Майкла Гордона был отвратителен, но голос звучал вежливо и Приветливо.
Урсула медленно встала и, прежде чем открыть дверь, глянула в зеркало. На нее смотрела Луиза Гранден, хотя и отчаявшаяся, потерпевшая поражение, но решительная и холодная. Да, это были ее глаза, ее губы, ее изящный и гордый поворот головы. Урсула поправила волосы, потом протянула руку и повернула ключ.
Майкл выглядел радостным и смущенным, как мальчишка. Он был в офицерской форме и с саблей на боку. В руках держал бутылку вина. Урсула с бесстрастным выражением на лице молча разглядывала его. Темные волосы, волевое лицо военного человека, серьезные серые глаза. Что ему нужно, зачем он пришел?
— Анри де Лаваль просил меня немного развлечь вас в этот вечер, — произнес Майкл и с облегчением перешел на английский: — Он сказал, что вынужден оставить вас одну и что вы немного расстроены.
Урсула усмехнулась. Как глупы, невнимательны и циничны мужчины!
— Куда вы хотите меня пригласить?
Он простодушно улыбнулся.
— Если не возражаете, можно пойти ко мне. У меня просторнее и комната в конце коридора, нас никто не побеспокоит и не увидит.
Надо же, какая предусмотрительность! Урсула с трудом сдержала приступ холодной ярости. Значит, Анри де Лаваль просил ее «развлечь». А сам, должно быть, уже держит в объятиях свою индианку!
— Пойдемте куда угодно. Мне все равно.
Майкл вежливо пропустил ее вперед, и они пошли по длинному коридору. На пороге его номера Урсула остановилась и глубоко вдохнула застоявшийся воздух. Она ненавидела мужские комнаты, неаккуратные, захламленные или, наоборот, унылые и голые. Было видно, что Майкл живет один и что у него редко бывают гости. От обстановки, от всех вещей веяло запустением и одиночеством.
Урсула опустилась в кресло, Майкл сел на стоявший рядом диван, открыл бутылку вина, наполнил бокалы, и они выпили. Гостье очень хотелось сказать что-нибудь едкое, например «Я жду развлечений!», но она заставила себя промолчать.
Вопреки ожиданиям Майкл вел себя довольно скромно. Без сетований и напускной бравады он рассказывал о своем детстве, о службе, об отце и о войне. Говорил о товарищах, которых пришлось потерять, о сражениях, об изнурительных маршах и благословенных минутах покоя и тишины, которые он научился ценить так, как их никогда не сможет оценить мирный человек.
— Вы хотите вернуться домой? — спросила Урсула.
— Конечно. Все мы терпим здешнюю жизнь только потому, что надеемся, что все это — временно, не навсегда. Потому так важно иметь рядом какую-то частичку дома.
— У вас она есть?
— Была. — Он вздохнул и одним глотком допил свое вино. — Письма от моей невесты. А теперь — ничего.
— Сколько лет вы живете в Индии?
— Пять.
— И все это время она вас ждала?