Назад дороги нет (СИ)

— Ты невозможен!
Дёргаю ручку двери, пытаясь открыть её. Готова выскочить на землю и плевать, убьюсь или выживу. Главное, выбраться из этого ставшего вдруг душным салона.
— Если не остановишь, я выпрыгну!
Я не шучу, и Викинг, наверное, это понимает, потому что автомобиль плавно тормозит. Продолжаю дёргать за несчастную ручку, а мой мучитель тихо смеётся. Сложил руки на руле, кладёт на них голову и смеётся, идиот. Взрослый же мужик, а как маленький.
— Выпусти, а? Ну, пожалуйста…
Поворачивается ко мне и сверлит серыми глазищами, в которых бушуют грозы.
— Скажи только честно и тогда выпущу. — Его голос становится ниже, а у меня внутри что-то ёкает. — Всего один вопрос, обещаю. Ты его портрет там, в тире, рисовала? Мужа своего?
Вопрос выбивает из колеи, как собственно и задавший его мужчина. Викинг слишком сложный для меня, мне и своих проблем хватает, но именно эти трудности, когда любой разговор легко может свернуть в противоположную сторону, а от близости кожа дымится, привлекают.
— Если отвечу, точно выпустишь?
— Конечно, я же обещал.
— Да, его портрет.
— Так я и думал… а теперь иди.
И он нажимает какую-то кнопку на панели управления, дверной замок тихо щёлкает и, повернув ручку, впускаю в салон свежий ветер. Чёрт возьми, как же уходить-то не хочется, но надо. Ради себя самой, надо.
Выхожу из машины, даже не попрощавшись, а Викинг опускает стекло, следя за мной. Его взгляд впивается в кожу сотней иголочек, и я вздрагиваю, словно вдруг зима наступила, и стало нестерпимо холодно. Никогда раньше такого цвета глаз не встречала — чистая сталь, жидкое олово и грозовое небо в равных долях.
Делаю шаг назад, во тьму, но Викинг не торопится уезжать, лишь смотрит, прищурившись, чего-то ожидая. Но я совсем ничего не могу ему дать, потому что не имею права.
Но всё-таки глупая девчонка внутри меня, влюбившаяся в него с первого взгляда, берёт верх. И как не пытаюсь уговорить саму себя, что задуманное — неправильно, нечестно, но руки уже сами раскрывают замок сумки и нащупывают на дне блокнот и ручку. Подхожу к так и стоящему посреди улицы автомобилю, кладу на крышу блокнот и записываю свой номер. Не знаю, зачем. Не хочу даже задумываться над этим, потому что тогда точно передумаю. Может быть, это будет лучшим вариантом, но сейчас я мало способна связно соображать.
Будь, что будет. Отрываю листок и просовываю в открытое окно. Бросаю, не глядя и, развернувшись на каблуках, убегаю во тьму, потому что совершенно не хочу думать о том, что сделает Викинг с бумажкой. Может быть, вообще выбросит. И это будет к лучшему.
Когда уже почти добегаю до дома и дрожащими пальцами ищу в сумке ключи, которые никак не хотят находиться, до слуха доносится удаляющийся рёв автомобильного мотора. Викинг уехал, и хвала небесам. Не готова я пока что ни к чему, слишком больно внутри от бесцельно потраченных лет, слишком пусто на душе.
Да, я виновата, поддавшись порыву. Обидела Викинга, наверное, но и сделать то, о чём потом пожалела бы, не смогла.
А глупое сердце всё равно трепещет от мысли, что он может позвонить. Сделанного не воротишь, и теперь, вместо того, чтобы разгребать накопившиеся проблемы, я буду ждать его звонка. Напрасно, как мне кажется.
Когда вспоминаю, что телефон разбила вдребезги, прислоняюсь лбом к прохладной стали калитки и смеюсь. Господи помилуй, какая же я беспросветная идиотка.
Проклятые ключи всё-таки найдены, а я жалею, что сейчас совсем трезвая — выпитое этим вечером уж полностью выветрилось из организма. Да и, честно говоря, возвращаться в этот дом в ближайшее время не планировала, но не к родителям же среди ночи ехать? Только пугать.
Закрываю за собой калитку, медленно прохожу к дому вдоль розовых кустов, уже выстреливших бутонами, а на сердце такая тоска, что хоть стреляйся. Не хочу видеть Сашу, не хочу помнить, каким подлым слизняком оказался. Это ж надо было придумать — ради повышения подставить мою лучшую подругу, рассказав её отцу то, что ему знать не следовало. И вроде бы ерунда, и он клялся, что всё это — ради нашего светлого будущего, только основная проблема не в этом. А в том, что я вдруг отчётливо поняла — я не смогу ему больше верить. Но даже это можно пережить, а вот презрение, которое вдруг ощутила, чувство гадливости, когда Саша говорил мерзости, сидя в нашей кухне, обвинял во многом, пытаясь обелить себя, невыносимо.
Он вставил нож в спину моему близкому человеку, разрушив своим наговором её жизнь. Теперь Полина ушла из дома, осталась без работы и даже личные счета заблокированы её отцом. Но Саша так и не понял, какой вред причинил Поле, обвинив её попутно в том, что она плохо на меня влияет. Детский сад, право слово.
Это так мелко, мелочно, что в голове не укладывается.
И я не выдержала, врезала ему от души, в тщетной надежде, что полегчает. Не-а, ни на капельку. Стало ещё противнее, уже от себя самой.
Дойдя до входной двери, поворачиваю ручку и вхожу в сумрачный коридор. Пахнет табачным дымом и пролитым вином, хотя точно знаю — мой муж в рот алкоголь и сигареты не возьмёт, слишком повёрнут на своём здоровье и возможном долголетии. Собственно, моя привычка иногда пропускать несколько бокалов вина и становилась главной причиной наших скандалов. Он вопил, точно его на части режут, а я назло ему, примерно раз в месяц, шла в ресторан и выпивала там лишнего. Это адский водоворот, в который затянуло нас обоюдное упрямство и нежелание считаться с мнением другого. Так и жили: Саша пророчил мне все круги алкоголизма, а я называла его занудой и убегала в ночь. Но убегала я от пустоты большого дома, в котором редко звучит смех и с каждым прожитым днём казалось, что меня хоронят в этой бетонной коробке заживо.
В доме тишина и покой, и только запах наводит на мысль, что что-то здесь не в порядке. Не включая свет, на ощупь, прохожу в нашу спальню, где аромат особенно насыщенный. Подсознательно я уже понимаю, к чему всё идёт, верить только в это отказываюсь.
В комнате чьё-то тихое, незнакомое мне дыхание разрушает хрупкую тишину, а мне кажется, что кто-то бьёт меня в самое сердце тяжёлым молотом. Когда всё-таки нахожу в себе силы и нажимаю на кнопку выключателя, сначала морщусь от слишком яркого света. Но зрение постепенно восстанавливается, и взгляду открывается картина, видеть которую мне совершенно не хочется. Но поздно уже, все шансы убежать от этого я потратила. Теперь терпи, Ася. Ты тоже не цветочек полевой, заслужила.
Карма — любопытнейшая штука, как ни крути.
Всё-таки не ожидала, что этот идиот приволочёт кого-то в нашу постель. Нет, я не надеялась, что Саша будет посыпать голову пеплом, нет. Зачем мне это, если я всё равно собралась разводиться? Склеивать то, что никогда целым не было — верх глупости, просто не думала, что для него мой уход совершенно ничего не значит.
Пошёл бы к друзьям, к проституткам, в стрип-клуб… я бы всё это поняла, но не вот так, в нашу кровать.
Они спят, сплетясь телами — длинноногая брюнетка и мой муж, раскинувший руки в сторону, закинувший ногу на любовницу, а она льнёт к нему, прижимается. Господи, какая гадость.
Аромат алкоголя и табачного дыма забивает лёгкие, кажется настолько отвратительным здесь, чужеродным — в доме, в котором столько скандалов было по поводу моих, как любит повторять Саша, пагубных привычек, которые сведут меня в могилу.
Три раза ха-ха.
Саша подскакивает на кровати, наверное, почувствовав моё присутствие, а я разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Внутри клокочет злоба и обида, и сейчас у меня только одна мысль — побыстрее свалить отсюда, пока не стало ещё гаже на душе. Я не мазохистка и смотреть на своего мужа, пусть и не очень любимого, в объятиях другой — настоящий идиотизм.
Мне так противно от всей этой ситуации, что даже не хочется никому морду бить, точно испачкаться боюсь. Нет-нет, нужно держать себя в руках, потому что гнев — не самый надёжный друг.
Успокойся, Ася.
Иду в кухню, где открываю кран и опускаю голову под струю ледяной воды. Мне кажется, я сейчас сгорю к чёртовой бабушке, до такой степени лихорадит и трясёт. Щёки пылают, но даже холодная вода не в силах остудить кожу.