Лиса в курятнике

— Я больше крупную дичь люблю. — Таровицкая держала махонький кусочек хлеба двумя пальчиками. — Волки, скажем… в наших краях волчья охота — даже не развлечение.
— А что?
— Необходимость. Не отстреляешь летом, зимою собьются в стаи. А те выходят к людям. Сперва-то еще наособицу держатся, но к середине зимы страх теряют. Было дело… волк появился. Огромный. С теленка…
— Быть того не может. — Одовецкая отложила вилку и нож. И ела она мало, то ли подражая новой моде, то ли по привычке.
— Я сперва тоже так решила. Он пастушка загрыз. И с коровами игрался. После крестьянок пару, которые одежду стирали. Тогда-то батюшка и велел облаву учинять. И что вы думаете? С сотню шкур сняли, но не тех. Старосты клялись, что волк огромный, глаза красным светятся…
— Может, вырвень?
— Наши говорили, что магического следа не чувствуется. У нас и собаки особые. Места хоть и далекие, а все равно неспокойно, вот и держим. Волк это был. Он после облавы в дом забрался, крышу раскидал и всю семью вырезал. Есть не стал, забавы ради.
Лизавета слушала.
Все ж, если иных сенсаций не найдется, то и эта сойдет. Чудовище-людожор. Интересно, сколько таких историй по провинциям найдется? Надо будет подсказать Соломону Вихстаховичу, пущай объявит конкурс на самую удивительную историю, а там пусть в письмах и разбирается, куда репортеров слать.
— Так убили его? — не выдержала Авдотья, сунув в рот тонюсенький ломтик ветчины.
Таровицкая вздохнула:
— Год пытались, приглашали из Арсинора специалиста, только волк его задрал. Потом уже папеньке подсказали, где хорошего говоруна найти. Тот и выманил. Он и вправду огромным был, тот волк. И не совсем чтобы волк. Грудь широкая… — она развела руки, показывая ширину волчьей груди. — Шея короткая. И голова… гиену в зверинце видела, очень похожа…
— Грива черная? — уточнила Одовецкая. — Короткая. А на боках полосы, но не выраженные. И хвост конский.
— Точно.
— Ульгарская рысь. Точнее, она не рысь, реликт. В монастыре о таких читала, некогда их много водилось, но потом люди перебили. Выходит, не всех.
— Не всех. — Таровицкая задумалась, прикусивши черенок вилки. — Тогда… она же откуда-то взялась?
И Лизавета тоже мысленно присоединилась к вопросу. Если взялась одна рысь, то может взяться и другая, а зверюга, если представить, что описали, выходит преопаснейшая.
Тут, прерывая размышления, загудел колокол. А в трапезной появилась уже знакомая Анна Павловна, на сей раз в темно-синем, строгого кроя наряде.
— Доброго утра, барышни, — говорила Анна Павловна негромко, однако то ли акустика залы была такова, то ли сама статс-дама использовала магию, но Лизавета готова была поклясться: даже на дальних столах слышали каждое ее слово. — Я бесконечно рада видеть…
— Началось, — буркнула Авдотья, отодвигая тарелку.
— …Ее императорское величество надеется, что все, собравшиеся здесь…
Одовецкая постукивала вилкой по салфетке, а вот ее заклятая соперница оную салфетку мяла, и обе думали, но каждая — о своем.
— …сполна осознают бремя ответственности, которое ляжет на плечи той…
Лизавета украдкой оглянулась.
Лица у красавиц были…
Скучающие?
Раздраженные?
Нетерпеливые? Пожалуй что всякие, вот только об ответственности никто и не думал.
— …Ибо не может быть красота далека от простого народа…
И вот тут появилось пренехорошее чувство подвоха.
— А потому ныне мы все отправимся в город…
— Зачем? — пискнул кто-то, и Анна Павловна слегка нахмурилась, выказывая неудовольствие.
— Ибо такова воля ее императорского величества, — сказала она, как почудилось, с легкою насмешкой. — А мы все верные слуги ее. Но в утешение могу сказать, что те, кто отличится в нынешнем задании, получат особые подарки из рук ее императорского величества.
Девицы загудели.
Подарков хотелось всем. А Лизавета коснулась янтарной капельки.
— Пока же настоятельно рекомендую вернуться к себе и переодеться.
Знать бы во что…
Лизавета переглянулась с Авдотьей, вот только… взгляд последней был рассеян, и Лизавета готова была поклясться, что думает Авдотья о чем угодно, кроме непонятного этого конкурса.
— Попроще, — подсказала Одовецкая. — Сдается мне, мы не на площади гулять будем.
И как ни странно, Таровицкая кивнула, подтверждая эту простую по сути своей мысль.
Выбирать долго не пришлось, ибо гардероб Лизаветин был все еще прост и скуден. Подумалось, что, верно, неспроста мастерицы Ламановой медлят, небось ждут, когда красавиц еще поубавится. И для казны экономия преизрядная выйдет.
Выбрала она все то же простенькое платьице, хотя Руслана и вздыхала, уговаривая взять другое, легкое, с заниженной талией и юбкой плиссе. К нему у Лизаветы имелись длинные перчатки и нитка жемчуга, правда, фальшивого, но премиленького с виду. И захотелось вдруг… а и вправду… небось остальные нарядятся, а Лизавета в своем сером будет выглядеть мыша мышою и…
Она мотнула головой.
Другой раз.
Если он будет.
Волосы Руслана заплела в тугую косу, но не удержалась, уложила ее вокруг головы короной и пару локонов выпустила.
— Погодите минуточку, — велела она престрогим голосом, который никак не вязался с краснючими от стыда ушами. — Я… вот сейчас…
Она вытащила откуда-то кружевной воротник.
— Я вечерочком пришить хотела, — извиняющимся тоном сказала Руслана.
— Красота…
— Это меня маменька научила. Она из шелковых ниток вяжет. — Руслана приложила воротник к платью и споро приколола булавками. — Пока на живую нитку посажу, но незаметно будет…
Платье стало…
Не таким скучным? Пожалуй. И воротник вовсе не белый, как показалось, а розовый, нежного жемчужного оттенка.
— Вот так хорошо будет. Только вы, барышня, аккуратней. — Руслана зубами откусила нитку. — Наши говорили… я не сплетничаю, но… говорили, что многие на вас сердятся.
— За что?
— За то, что вы конкурс выиграли.
— Кто сердится?
Она пожала плечами и просто ответила:
— Все почитай… Страшинская скандалила давече… мне Маришка сказывала, которая к ней приставлена, что грозилась подруженьке своей, будто устроит вам развеселую жизнь… и другие еще тоже…
— Спасибо.
Вот только развеселой жизни Лизавете для полного счастья и не хватало.
А все ж таки с нарядом она не угадала.
Во всяком случае, Лизавете сперва показалось, что лишь она одна явилась в платье удручающе скромном, если не сказать бедном.
— Вижу, хоть у кого-то разум имеется, — произнесла Одовецкая, с прищуром озирая толпу разноцветных красавиц. Сама она была в простом чесучовом костюме с прямою юбкой. И туфли выбрала тупоносые, тяжелые с виду, зато на высокой подошве. — Мы с вами не были представлены, но… мое воспитание, по общему мнению, оставляет желать лучшего. Аглая.
— Лизавета, — сказала Лизавета, тоже озираясь.
А наряды… пожалуй, стоит взять на заметку, что носят нынешним летом.
Она, конечно, слышала, что в моде прямой силуэт, однако нынешние были какими-то чересчур уж прямыми. И блестящими. Платья из тафты и шелка, из плотного атласа, поверх которого накидывали легкие газовые шарфы, украшенные бисером и драгоценным тонким шнуром. Иные сияли камнями, что чешуей.
— Это очень вредно. — Одовецкая поправила крохотную шляпку с янтарным жуком.
— Что именно?
— Грудь перевязывать. Или вы думаете, что они все были рождены такими… гм… плоскими? — Она указала пальцем, кажется, аккурат на Страшинскую, которая обрядилась в платье янтарного колера. — Помнится, утром еще ее формы были вполне естественны, а теперь…
— Очень вредно? — Лизавету не то чтобы сильно волновало, куда именно подевались формы Страшинской. Может статься, они у нее вовсе каучуковые, но тема весьма благодатная.
Чем не скандал?
Франкская мода уродует арсийских красавиц… или еще чего… про страшную моду в народе любят, а еще про Целительство, особенно такое, которое народное. Одно время Соломон Вихстахович подумывал даже отдельную газетенку выпускать, «Народный целитель», чтоб с советами и рецептами для страждущих, но после отказался. Оно-то выгодно, конечно, но после замаешься судиться с родичами тех, кто себя по оным советам пользовал, вместо того чтобы к нормальному целителю пойти.