Я, они и тьма

– Вижу, чего ж не видать, – опешила она, отступив. – На.
Она кинула мне полотенце и заживляющую мазь, сгребла ковшовой рукой осколки с края ванной, чтобы я могла выйти, при этом бурча что-то себе под нос.
Но я не прислушивалась. Потому что голос, которым я говорила с противной теткой, был явно не моим. И руки, которыми я взяла протянутое полотенце, тоже. И спутанные русые волосы, которые висели до талии, были не моими. И ноги. И фигура. И реакции, и жесты, и даже родинка на ладони не моя. И я вся была не я.
И особенно цепочка на лодыжке, на которую я уставилась, как на ядовитую гадюку. Потому что мгновенно поняла, что это такое. Рабская цепочка! Я – что? Рабыня? И меня насилует хозяин? Почти каждый день? И я четыре раза пыталась покончить с собой? И еще дважды сбегала? И живу тут уже семь лет?
О господи!
Я опустилась на колени, уткнувшись лицом в полотенце и изо всех сил сжимая его зубами, чтобы не заорать от памяти, которая немилосердно открылась мне. Я заново переживала все за другого человека, при этом я сама никуда не девалась. Мой опыт, мои воспоминания остались у меня. И это было до того мучительно, что я зарыдала, не в силах вынести, справится, перенести в себе.
– Ну не реви, впервой что ль? Поди боишься, что хозяин за зеркало накажет? Я выгорожу, девка, не реви только, – неожиданно забормотала тетка. – Дай-ка вот мне…
Грубые ладони неожиданно заботливо коснулись раненой спины, ягодиц, шеи, втирая пахучую мазь. Меня передернуло от чужих прикосновений, но я переборола мерзкую тошноту, которая подступила к горлу.
– Ну вот… все. Ступай, девка, отоспись.
– Спасибо.
Я встала, ощущая, как леденит спину, пошатнулась, но на ногах устояла, натянула на грудь полотенце и вышла из ванной.
Отоспаться… Да, наверное, неплохая мысль.
Я прекрасно ориентировалась в доме, шагая в свою комнату. Не роскошную, но уютную. Единственное место, где я могла выплакаться и от души себя пожалеть. Пожалеть… Это не мои эмоции. Это просто чужая память.
И, как только я это осознала, отвратительное чувство страха и беззащитности ушло. Исчезло, как и не бывало. Я смогла мыслить и ощущать так, как привыкла, без примесей другой личности.
И это чувство было настолько реальным, настоящим, что я ни на миг не усомнилась в подлинности событий, в которых я оказалась. Да и как тут сомневаться? Надо разбираться.
***
Йола открыла глаза в городской больнице. Память вернулась к ней одним быстрым толчком, и вместе с ней в голове поселились новые пугающие образы. Образ машины, которой она ловко управляла, горечь острого перца на языке. Чувство ненависти, жажда справедливости, прощание, карие лукавые глаза Татьяны, которая варит утром кофе в турке после девичьей попойки… Все это впечатывалось на подкорку и воспринималось естественно, так, как должно.
Чуть позже к Йоле прибежала заплаканная Татьяна, схватила за руку, просила прощения и корила себя за то, что не настояла на своем до конца, позволив уехать за вещами. Она гладила руку Йолы, рассказывая про то, что непристёгнутые пассажиры получили тяжелые травмы, а старик, скорее всего, не выберется. Она же и подала по просьбе Йолы зеркало.
После сестричка в белом халате ловко поставила девушке капельницу, плеснула быстрой, привычной лаской и убежала по своим медицинским делам. Забота Татьяны и медсестры вызвала в Йоле прилив настоящего счастья. Давно ее никто не жалел. Просто никого, кто мог бы, не было, не существовало в том, ненавистном мире. Только старая Глаха порой жалела, но жалела брезгливо, презрительно, как жалеют подыхающую от блох и лишая бездомную собаку. Неудивительно, она же рабыня. Была рабыней. И теперь у нее есть дом. Теперь у нее есть все.
Йола потянулась к стакану с водой – она могла сама себя обслуживать. Пристегнутый ремень спас жизнь – тело получило совсем незначительные повреждения, и это хорошо. Тело… Она теперь высокая, длинноногая, с дерзким каштановым каре. С резковатыми, но красивыми, чертами лица. И пусть тут она старше на десяток лет – все будет хорошо. Ее никто не будет мучить и истязать, и ненавистное отражение в зеркале не станет постоянным напоминанием того, кем она была раньше. Новая жизнь!
Сокровенное желание, которое сбылось так, как она и мечтать не смела. Мечта о другой жизни, о других людях, о мире, где все и всегда свободны, оказалась реальностью.
Девушка рассмеялась. Соседки по палате посмотрели на нее с недоумением, но Йоле было все равно. Она была счастлива, впервые за долгие годы, полные мучений и страданий.
Счастлива и свободна!
***
Я валялась на кровати, раскинув ноги и руки. Открыла глаза и пялилась в каменный потолок. А в голове маршировали сотни, нет, тысячи образов – незнакомых, странных и вместе с тем – понятных.
Йола, дочь ткачихи. Отец неизвестен. Мать умерла, когда ей было восемь лет. Ни семьи, ни родственников. После – школа рабов: счет, грамота, чтение, музыкальные инструменты. Кухня, сад, огород – работа, работа.
Я безжалостно отсекала чужие эмоции, страшные события, не позволяя развернуться им в моей голове, но порой сдавалась, и тогда, прикрывая глаза, плакала. Вот как сейчас.
Йолу продавали. Но это сейчас не ее, а меня вывели во двор школы рабов. Это я стояла заплаканная, дрожала, страшась продажи. Тоненькая белая веревка на лодыжке была перерезана, и вместо нее через пару секунд оказалась золотая. Но эти пара секунд… Сладкие, но такие короткие секунды свободы! Золотая рабская цепочка… Тем, у кого медная – не повезло еще больше, и мне было их жаль. Они отправятся подальше от столицы и будут тяжело трудиться на черновой трудной работе. Ассоя, Малета – прощайте…
Это я, сдерживая слезы, стояла на огромной торговой площади с такими же несчастными. Мне бы хотелось убежать прочь из этого города, от этих людей. Прыгнуть в общественный мобиль, отправиться в Жасминовый лес или на Григоево плато – картинки этих мест из книжек намертво вбились в память. Но я – рабыня. Я не могу мыслить о свободе, и я никогда не смогу выбирать.
Даже хозяина, который насиловал меня последние несколько лет…
Я снова отогнала от себя эмоции, усилием воли заставив мозг обрабатывать только факты. Как с цифрами, как с данными – считай, сбивай в единое, не отвлекайся.
Почему золотая цепочка? Чем плоха медная? Что это значит? Ага, вот оно! Всего цепочек было пять – тканная, для временных рабов, медная – для тех, кому не давались науки, но хорошо удавалось работать руками. Серебряная – для мастериц и мастеров, которые могли ткать, прясть, лить стекло, работать с металлами. Таких охотно брали в услужение на мануфактуры, и хозяин такого места ими не распоряжался, ему было обычно некогда. Серебряные – самые свободные. Золотые, как я, – ценные: умеют вести хозяйство, сносно работают руками, прекрасно понимают грамоту и даже сильны в науках. Есть еще золотые цепочки с драгоценным камнем, но из своей школы Йола знала всего одну. Девушку очень берегли – она была необычайно красивой. Что с ней сталось и куда такие отправляются – я предпочла об этом не думать.