Последняя из рода Тюдор

– Разумеется. Ну, конечно же, наша мать королевских кровей и была фавориткой нашей королевы. А разве Дадли могут похвастаться королевской кровью? – Она улыбается.
– Нет, конечно, но Джон Дадли имеет герцогский титул.
Катерина качает головой.
– Это ненадолго. Я думаю, что он лишится и состояния, и титула.
– Но почему? Королева простила так много и так многим!
– Он совершил ужасное, – замечает Катерина. – Ты же знаешь, о чем я… – Она замолкает и смотрит на меня, расширив глаза, словно ожидая, что я, такая умная и начитанная, смогу угадать, о чем она недоговаривает. Она поднимает руку к плечу, на котором сидит обезьянка, и предлагает ей палец, за который та сразу хватается.
Я смотрю на нее с непонимающим выражением лица и вижу, как на ее голубые глаза наворачиваются слезы.
– Джейн! Ну ты же знаешь!
– Честное слово, я не понимаю, о чем ты говоришь, и не выпучивай на меня глаза, это мне ничего не говорит.
– Ну он же был предателем! – шепчет она. – Он пытался возвести на трон лжекоролеву. Это грех и преступление против короны, страны и Бога. Все говорят, что он должен умереть. За то, что он предатель. И тут дело не в том, что он кому-то что-то говорил или рассылал письма, как наш отец. Все дело в том, что он делал. Тут преступление было совершено не словом, а делом. Он даже повел вооруженную армию против королевы, а его сыновья провозгласили лжекоролеву силой своего оружия. Их всех казнят. Так должно быть.
Я по-прежнему непонимающе смотрю на нее.
– Казнить? Мальчиков Дадли?
Мне кажется невероятным, что эти пятеро молодых красавцев могут умереть. Не может быть, чтобы их отец, такой хитрый и расчетливый, не сможет договориться о помиловании. Мальчики слишком живые, а их отец слишком умен, чтобы умереть. Никто из них не может умереть.
– И тебя тоже, Джейн, – говорит она медленно, словно что-то объясняет нашей младшей сестре. – Ты же знаешь об этом, правда? Раз уж ты и была той самой лжекоролевой, которую они короновали. Дадли умрут за то, что короновали лжекоролеву, а ты и была той самой королевой, поэтому они говорят, что и тебя тоже надо казнить.
Я смотрю на свою хорошенькую сестру, единственную, посмевшую сказать мне в лицо эту страшную ложь.
– Нет, нет, они не могут меня убить. – Я настолько шокирована, что с трудом произношу эти слова.
– Вот и я о том же! – Она полностью со мной согласна. Мистер Ноззл тоже кивает маленькой головкой. – Я тоже думаю, что они не могут. Ведь не могут же? Вот только, Джейн, они говорят, что так и сделают.
Катерина – дурочка, и я знала об этом всю жизнь, поэтому я даже не стала с ней спорить. Какой смысл использовать цитаты и показывать ей страницы, которые она все равно не сможет прочесть? С тем же успехом я могу поговорить с ее обезьяной или котенком. Я знаю, что моим единственным проступком было послушание отцу и матери, а затем мужу и его матери. Это не измена. Это вообще нельзя считать преступлением. Таков мой долг, назначенный мне Господом: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» [10]. Королева Мария, которая, как и я, училась у Екатерины Парр (хотя, по правде, мы все четверо учились вместе: Катерина, Мария, Елизавета и я склонялись над книгами), знает этот непреложный закон так же хорошо, как и я. Так что «мои дни продлятся» на этой земле, потому что я чтила своих отца и мать. И если меня казнят за то, что я почитала своих родителей, то это будет немыслимо и станет воплощенным отрицанием библейской истины.
Я заканчиваю свое письмо королеве, и, когда нахожу его полностью удовлетворительным с точки зрения риторики, грамматики и чистописания, я отправляю его. Я искренне верю, что она прочтет его, примет к сведению мои доводы и немедленно меня отпустит. Я прямо написала, что не имела ни малейшего представления о том, куда везет меня Мэри Сидни и с какой целью, и что, скорее всего, она и сама не знала конечной цели сего предприятия. У меня не было никакого желания надеть корону, и по-прежнему его нет. Когда меня убедили в правомочности и законности коронации, я сделала все, что от меня требовали, и не понимаю, какие могут быть ко мне претензии. Я должна была подчиниться родителям и в тот момент делала все, что виделось мне правильным, но меня нельзя обвинять в том, что я считала, что дело Божье лучше всего может выполнить именно королева, которая читает Слово Божье, блюдет его законы и не подчиняется Риму. Этого я не стала объяснять королеве, потому что знала, что она не согласится с моими доводами. Правдивое и праведное слово не всегда приятно, даже если и неоспоримо.
Мое письмо вышло длинным: я объясняла новой королеве, что мне советовали, а вернее, велели принять корону от тех, кто был поставлен надо мной и был много старше и влиятельнее.
«Приписываемая мне ошибка на самом деле не была совершена мною», – пишу я, как можно тактичнее, учитывая тот факт, что весь ее нынешний двор и ее советники некогда служили и мне. Без колебаний я виню во всем Джона Дадли, его жену и сына. Я даже упоминаю, что с тех пор, как меня вынудили жить с ними под одной крышей, я была больна и, скорее всего, отравлена.
Дожидаясь ответа королевы, я продолжаю работать над переводом. Я послала за новыми книгами, но сейчас мне с каждой просьбой приходится обращаться за разрешением, и крайне неприятно то, что многие книги мне сейчас недоступны. Дело в том, что Папа Римский назвал их запрещенными, и теперь никому нельзя их мне принести. Запрещенные книги! Они запрещают то, что образованные и просветленные люди написали о Слове Божьем. Вот так Антихрист и прокладывает путь в сердца людские, а политическая тирания находит поддержку у религии. Я не удивляюсь, когда мне все же не удается получить те книги, что мне нужны, и поэтому некоторые цитаты пишу по памяти, делая пометки на полях, чтобы проверить их, как только окажусь в своей библиотеке в Брадгейте.
Я стараюсь не обращать внимания на нарастающий шум, доносящийся со стороны Сити: крики, ликование и колокольный звон. Я точу перо и переворачиваю страницу учебника по греческой грамматике, который я читаю. Теперь среди криков я отчетливо различаю женские и юношеские восклицания радости. Мне не нужно подниматься на стену, чтобы понять, что было причиной этого ликования. Мне не очень хотелось видеть, как моя кузина триумфально входит в город через ворота Тауэра и освобождает своих фаворитов из заключения. Я просто надеюсь, что она не замедлит с моим освобождением.
Мне известно, что сначала обвиняемые должны предстать пред судом, затем будут осуждены и казнены, и лишь потом королева сможет простить меня. Вот только мне бы ужасно хотелось быть избавленной от вида лжесвященников и даже самого воплощения Антихриста, Стивена Гарденера, ярого врага реформ и королевы Екатерины Парр. Ведь он непременно отправится в часовню, чтобы отслужить молебен для предателей и перебежчиков.
Положив на пол подушечку, я встаю на нее коленями и, прислонившись головой к каменной стене, начинаю молиться о своей бессмертной душе, в то время, как этот дурной человек проповедует пастве, берет в руки дароносицу и производит языческие ритуалы там, где я сама недавно молилась. И мне не нужны были фигуры в цветастых робах, мельтешащие перед алтарем, размахивающие кадилом с благовониями и разбрызгивающие святую воду. Вот только никто не разделяет моих взглядов.
Джон Дадли отрекается от своей веры, исповедуется, унижается перед пекарским «телом Христовым» и вином, делая вид, что верит в символизм, и надеясь, что тем самым угодит королеве и заслужит еще пару лет своей ничтожной жизни, обменяв их на истинную благодать Господню. Хлеб из пекарни и вино из погребов, и этот бедолага еретик клянется, что вкушает от тела и крови Христовой. Это не вера, это предрассудки и колдовство. Он потерял свою бессмертную душу в попытках выторговать за нее свою жизнь. Но это не помогло, потому что его и еще двоих, сэра Джона Гейтса, который ему служил, и сэра Томаса Палмера, который был виновен не больше сотни других людей, отвели на Тауэрский холм и обезглавили, как простых преступников.