Письма до полуночи
Не думая, я набрала: «Завтра утром?»
«Да». Я уже знала, что она не пойдет больше в школу.
А зимой будет еще и темно и холодно, подумала я и поняла, что, видимо, теперь часто буду бывать на Патриаршем мосту. Переживаю уже о холодах. Тут и песня хорошая вспомнилась – «Остаемся зимовать». Я встала и снова прошлась по комнате. Качнулась вправо, влево – волосы скользнули по плечу. Замерла. Запястье-запястье и пальцы по воздуху – словно невидимая гитара. Тум-тум-тум. Я развернулась – окно и экран компьютера – две белые полыньи. В комнате темно, только по паркету пробегает тень от рук. Вверх-вниз. Тум-тум-тум.
Небо потемнело, и стал слышен скрип веток о стекло. Ветер. Тишина на мгновение, закончился клип – и вдруг, тихо, первые аккорды «Романса». Звук дождя – то ли за окном, то ли из монитора. Дверной звонок – вот это уже точно из монитора. Тень на полу почему-то ярче, ярче компьютер. Руку к стене, другую к потолку – и нагнуться, извернуться, подпрыгнуть. Как хочется летать! Сложиться, словно бы уронив на пол стеклянный бокал и боясь оступиться, порезаться об осколок. Ветки гудят за окном. Не хватает только настоящего дождя. Ветер распахивает ставни – бум!
Перекрестить руки, сплестись. Медленно на пол, на колени. Свет теперь сверху, от монитора. Тень за спиной. Холодно, кожа покрывается мурашками, и на мгновение мне кажется, что я не одета, – такой легкой становится футболка. Потом я лежу на кровати, а ткань липнет к коже.
«Таня?»
«Тут».
«Ты как?»
«В порядке».
«На что ты хочешь в кино?»
«Что-нибудь без шифров».
«Я посмотрю. „Соловей“?»
«Ага».
Минута. Еще. В комнате стало холоднее.
«Есть „Элегия“».
«Пошли».
«Ты читала книгу?»
«Нет».
«Она хорошая».
Я нашла в интернете плакат «Элегии». Это было что-то артхаусное, редкое – на плакате маленький человечек в желтой куртке изгибался в окружении мрачных теней. В комнате сумрачно – черно-белые стены, черно-белое окно. Вот бы сейчас в комнату ворвались такие тени! Бум-бум, билось окно. Нужно закрыть.
Играет «Что ты будешь делать?». Ту-тут-тут-туту.
«Таня?»
«Чего? Все в порядке?»
«Да».
«Ты чего?»
«Просто. Не знаю».
Она печатала долго.
«Ты только не грусти. Я же не знаю, что у тебя случилось. И случилось ли. Но я тут, если тебе что-то нужно. Ты очень хорошая подруга. И просто хорошая. Расскажи, что у тебя происходит, пожалуйста».
«Все в порядке, Тань», – и смайлик, совсем как Алиса. Как будто Таня иначе мне не поверит.
Таня не поверила и со смайликом: «Хочешь, по телефону поговорим?»
«Нет, я сейчас не могу», – я лежала на кровати, смотрела в потолок. За окном шумел ветер. Дождя все не было. Песня за песней. Я понимала, что просто устала и хочу спать. Что-то странное творилось в моей жизни.
От компьютера доносился «Весь этот бред», а Таня прислала мне песню Кино «Когда твоя девушка больна». Написала: «Это шутка».
«Я не болею».
«Я знаю. Я надеюсь».
«Я попробую поспать», – написала я и встала с кровати. Ледяной пол. Быстро к окну. Закрыть, снова открыть, но теперь на верхнюю щель. Компьютер выключить. Тени на полу.
Я забралась под одеяло, посмотрела на время на телефоне. Шесть вечера. Можно было поспать час. Или два. Ведь завтра снова вставать ни свет ни заря. Можно я посплю про запас?
«Спокойной ночи, Ана».
И бип-бип-бип. Будильник. Поздний вечер. На кухне – мама. Голова болит, кружится. Кровать. Окно. Закрыть?
– Как ты? – спросила бы мама.
Я все еще лежала в кровати и просто представляла себе предстоящий разговор на кухне.
Я хотела бы сказать ей, что что-то не так, что что-то случилось с Алисой, но я не стала с ней говорить, потому что не знала, что случилось. Просто Алиса попыталась покончить с собой.
– Все хорошо, просто отсыпалась, – сказала бы я.
– Ты очень рано встаешь, – сказала бы мама, – зачем?
– Я гуляю с Алисой перед уроками, – сказала бы я.
Три непрочитанных.
Одно от Алисы: «Ты не обиделась?»
Одно от Тани. Какая-то ссылка.
Одно от Юрца: «Привет, ты знаешь, что задали по математике?»
«Нет».
«Сейчас посмотрю».
«Нет».
Я встала, проверила наличие трусов, чтобы не выйти в коридор в одной футболке. Все на месте. Незаметно проскользнула в туалет. Не совсем незаметно – мама позвала с кухни.
– Я сейчас! – крикнула я.
Туалет, белые стены. В зеркале отразилась Ана в Стране кошмаров. Волосы всклокочены, под глазами круги. Зрачки почему-то сужены. Кожа, и так не смуглая, совсем белая, будто во сне я впитала простыни. Футболка прилипла к плечам и груди, как лейкопластырь. Я села на унитаз и отрешенно посмотрела на экран телефона. Загрузилась Танина ссылка. Стихи. ру.
Я не могла читать стихи – я не могла даже сидеть прямо. Телефон упал в корзину для грязного белья – рука повисла, коснулась пола. Я встряхнула головой, попыталась проснуться. Нет.
Душ, туман. Мамин голос в коридоре:
– Аня?
– Я! – Я не поправила ее, потому что поправлять кого-то из туалета – ниже моего достоинства.
– Мам, я сейчас в душ, а потом выйду! – крикнула я.
– Чай будешь? – Мама стояла возле самой двери.
– Наливай, – сказала я, стягивая с себя футболку, бросила ее в корзину, трусы полетели следом.
Я спустила воду и забралась в душ, провернула вентиль до самого конца и чуть не выскочила на холодный пол – кипяток ожег спину. Зато проснулась.
Полотенца. Уже почти проснулась, уже почти. Извлекла телефон из корзины. Снова проскользнула по коридору. В комнате холодно, очень холодно. Компьютер молчит, но я знаю, что ему хочется спеть мне «Мороз по коже». Что же там за стихотворение?
Скинула полотенце, быстро натянула новую футболку – судя по маминому зову, чай уже стоял на столе. Взяла телефон, включила.
Мы смотрели на небо седое,Мы сидели в тени прохожих,Ты как будто хотела со мною,Я как будто хотела то же.Я как будто слепая стала,Пальцы сжали плечо худое,И сквозь кожу мне сердце сжало,Это небо твое, седое.Оказалось, что Таня пишет стихи. Первое, что пришло мне в голову, – вечер в Суздале, когда все собрались в гостиной и по очереди читали стихотворения из школьной программы. Лиза прочитала Мандельштама – «Бессонница, Гомер, тугие паруса…», и
все хлопали, потому что читала она очень хорошо. Вероника Константиновна растроганно моргала и даже, кажется, собиралась что-то сказать, но в последний момент спохватилась и сделала серьезное лицо. Даже в такие моменты она оставалась строгой и злой. Екатерина Викторовна кивала, закрыв глаза. Георгий Александрович сидел на подоконнике и улыбался. Лиза поймала его взгляд и вся засияла.
Я вспомнила этот обмен взглядами и содрогнулась от внезапного приступа отчаяния. Что-то пошло не так, поняла я. Что-то случилось с Лизой в Суздале, и я одна знала об этом. Или не одна?
«Красиво», – написала я Тане. Я хотела спросить ее о Георгии Александровиче, но не знала, как.
«Спасибо, – написала Таня. – А как тебе название?»
Я вернулась на страницу со стихотворением и прочитала: «Стихотворение о дружбе, а не о самом главном».
«Не очень понятно», – написала я.
«Наверное», – ответила Таня.
Я перечитала стихотворение и попыталась разобраться в собственных чувствах. Сердце сжималось от страха, но я все никак не могла понять, почему. Я вспоминала Танино лицо и тут же перескакивала на какие-то отрывочные воспоминания из детства. Школьных поездок было так много, а я все вспоминала одну и ту же. Суздальскую, первую поездку, в которую с нами поехал Георгий Александрович.