Бродячий цирк
Судно больше не качало. Люк был открыт. Была лестница, по которой судно, как ринувшаяся наверх рвота, успели уже покинуть почти все. Последними каплями этой рвоты оставались двое особенно ослабших: чернобородый и Джагит, который всё ещё ощущал на коленях тяжесть кофейной башки.
Джагит не знал, что случилось с кофейной башкой, когда они вышли наружу. Он провёл с ним десяток часов, и они показались часами, такими, как они могли проходить у вечности — бесконечно, муторно, с перерывами на краткий, десятиминутный сон, который, казалось, нисколько не уменьшал это время.
Глава 10
В которой я понимаю, что опоздал в Берлин по крайней мере лет на пять. Здесь много бегают, много волнуются, спорят и ругаются, и я бы не сказал, что, в конце концов, всё разрешается хорошо— Вряд ли такой город окажется истеричной маленькой девочкой, — сказал Аксель, наблюдая, как раскинулся там, вдали, дымный закат.
Это был Берлин, первая столица, которую мне суждено было увидеть.
— Надеюсь, у него есть родители, — пошутил я.
Мы сидели на передних сидениях автобуса; Костя, как обычно, крутил баранку. Под горку «Фольксваген» пошёл необычайно резво, и лошади с повозками отстали.
— Да наверняка, — не моргнув глазом, ответил Капитан. — Живут себе где-нибудь в пригороде, в небольшом уютном домике. Может, мы будем проезжать мимо.
Хорошо бы они были, — подумал я. Люди, выросшие без родителей, никогда не смогут стать теми, с которыми рядом не придётся держать ухо востро.
Если честно, я немного подустал от всех этих одушевлённых городов, многозначительных надписей и постоянной беготни после выступления, когда, по идее, мы должны отдыхать. Хотя город Краков, как большого доброго пана, который катал меня на плечах, я вспоминал с ностальгией.
Во всяком случае, мы говорили с ним на одном языке.
— Главное, чтобы у этого малыша не было психологической травмы, — серьёзно сказала Марина. — Когда твоё тело сначала насильно обшивают железом и прокуривают дымом, а потом бросают под гусеницы танков, это не так-то просто пережить без последствий.
Я не сразу сообразил, что «малышом» она назвала мегаполис. И вроде бы даже не в шутку назвала. Город вздрогнул и потянулся к ней через стекло автобуса солнечными лучами.
Мара зажмурилась от удовольствия.
— Мне здесь нравится.
Мы катили дальше; Костя предложил мне посидеть рядом и разрешил даже немного попереключать скорости, и я с готовностью согласился. Орало радио, под ногами катались пустые банки из-под соков и колы. Лобовое стекло покрыто мёртвыми насекомыми после долгой дороги (из двух дворников работал только один, да и тот добирался только до середины назначенной ему дистанции, а потом бежал обратно).
Водитель в своей всегдашней джинсовой куртке с дырами немузыкально горланит песни, ворочает истёртым до неузнаваемости рычагом и крутит баранку большими ладонями, а если ладони заняты, например, разжиганием сигареты, то локтями. Глядя на него, я с удовольствием вспоминал фильмы про Безумного Макса.
Кажется, приближающийся на всех парах город, в отличие от Мары, настраивал Костю на весьма ворчливый лад.
— Вся эта гладкая жизнь меня не устраивает. Я люблю ухабы и шум колёс. Ты, наверное, подумать даже не можешь… А послушай, какая песня! Это же Квин! «Mama, just killed a man, put a gun against his head…»
«Мама-а-а!» — орёт он и позволяет себе вдавить на газ, чтобы немного оторваться от вяло подпрыгивающих на кочках фургонов.
— Что? — переспросил я.
— Фрэдди Меркьюри! — кричит он.
— Что я не могу подумать?
— А! В прошлом я любил побеситься. Да и сейчас иногда хочется. Иногда пробивает на ностальгию.
Я сказал ему, что ни разу не видел, как он бесится.
— Может быть, и не увидишь. Эта Европа слишком малодушная. Слишком гладкая. Ты видел хоть раз, чтобы кого-нибудь били на заправке и отнимали машину? Видел хоть раз, как зимой на занесённой снегом трассе замерзал рядом со сломавшейся машиной дальнобойщик? А в России ты можешь увидеть и не такое. В этих дорогах нет характера. Они располагают только к тому, чтобы спать. Может, если бы я остался на родине, я стал бы музыкантом. Играл бы на гитаре, громил бары и ни черта бы не делал. Но знаешь, наш с тобой приятель Аксель всё это окупает. Мне интересно быть под его контролем, и интересно из-под него выходить.
Мне показалось, что тот бес, о котором он говорит, вот-вот вырвется наружу. Во всклокоченных волосах мне мерещились рожки, улыбка выползала на лицо Кости кривая, будто её растягивали в разные стороны хирургическими щипцами, а рот был необычно красен. Костяшки пальцев стремительно белели на руле. Это выглядело как опущенный предохранитель, как оружие, которое вот-вот выстрелит.
Мимо проносились хозяйственные постройки, пыльные заводы за высоким забором с колючей проволокой.
— Конечно, я не думаю, что мы с Акселем вместе навсегда. Навечно и вовеки веков, знаешь… Когда-нибудь я сойду с тропы войны. Кому вообще нужны ваши выступления? Мы могли бы просто катать желающих на автобусе. Утром детей, а вечером влюблённые парочки. Возможно, когда мы с этим бегемотом, — он похлопал по пузатому рулю — накопим денег и выкупим себя у Акселя, мы осядем здесь.
Сзади нас настиг рёв Капитана:
— Чёрта с два ты выкупишь у меня свой контракт! Тебе придётся пахать до глубокой старости. Тебе, и этому доисторическому бегемоту.
Костя не повёл и бровью.
— Этот бегемот уже съел тебя с потрохами. Очнись, приятель! Ты уже в его брюхе.
Мы дружно расхохотались. Я хохотал вместе с Мариной и Аксом, а Костя — нет. Он наклонился ко мне и сказал, словно поведал некую тайну:
— Всему своё время. Придёт нужное, и я сойду на своей остановке.
Веселиться сразу расхотелось. Значит, Костя тоже подумывает, вернее, не исключает возможности, что когда-нибудь это волшебное путешествие закончится. Я подумал про Принцессу в Кракове и попытался восстановить хорошее настроение. Если он поселится в замке, я мог бы ездить в гости, чтобы повидать Вилле и Сою.
— А что случится с Акселем? — понизив голос так, что он едва не тонул в грохоте мотора, спросил я.
— Он не сойдёт никогда. Он из таких вождей, которые вечно скачут на закат. Что качается меня… — Костя отпустил руль и обеими руками потёр веки. — Дома сейчас вместо меня живёт кто-то другой. Он занял моё место, женился на моей девушке. Может, стал музыкантом и поёт песни, которые должен был написать я.
Я попытался это представить. Что, если вместо меня в приюте живёт какой-то другой Селестин? Что, если он всё так же ходит с Аароном с удочками на реку. А на ферме у Марины кто-то другой ныряет с крыши сарая в стога сена и мечтает сбежать от родителей. Интересно, если ей это удастся, мы сможем взять её в труппу ещё одним акробатом и жонглёром?..