Странная война 1939 года. Как западные союзники предали Польшу
Однако действительно хорошие для Гитлера новости были еще впереди. Сэр Гораций сообщил Вольтату, что правительство Чемберлена предполагает провести новые выборы этой осенью [17]. Чемберлен чувствовал свою силу и был уверен в своей победе, независимо от того, под каким лозунгом пройдут выборы – готовности к войне или долгосрочного мира и понимания с Германией. Сэр Гораций заверил герра Вольтата, что Чемберлен, естественно, предпочитает мир.
В личном докладе Герингу Вольтат более подробно остановился на взглядах, высказанных Вильсоном, который, по мнению немецкого посла, был единственным человеком из всех, с кем Вольтат вел переговоры, чьи взгляды действительно имели значение при оценке позиции Англии. Вольтат сообщил, что Гораций Вильсон пришел на переговоры с целью восстановления дружественных отношений с Германией, подробности которых были подробно изложены в «Программе германо-британского сотрудничества». Сэр Гораций подчеркнул, что их переговоры «должны быть сохранены в тайне». Сначала следует договориться только Британии и Германии; Франция и Италия подключатся позже. Переговоры должны вестись «самыми высокопоставленными лицами», докладывал Вольтат, очевидно подчеркивая, что эти переговоры расценивались совершенно иначе, чем переговоры в Москве, где они велись без участия «высокопоставленных лиц».
Задавшись вопросом, не слишком ли он оптимистичен, Вильсон перешел к оценке личности Гитлера, сообщил далее Вольтат. Вильсон сказал, что имел возможность понаблюдать за Гитлером и думает, «что фюрер как государственный деятель в борьбе за мир мог бы добиться еще больших успехов, чем те, которых он уже добился в строительстве великой Германии». Он верил, что Гитлер хочет предотвратить мировую войну из-за Данцига. Поэтому, «если политика великой Германии в отношении территориальных притязаний приближается к концу своих требований» (курсив мой. – Д. К.), фюрер мог бы теперь перейти вместе с правительством Британии к поискам путей для этого. Тогда Гитлер вошел бы в мировую историю как один из величайших государственных деятелей и в то же время произвел бы революцию в мировом общественном мнении в отношении Германии. Вильсон добавил, что Чемберлен готов выступить с аналогичной декларацией намерений. Было, однако, важно, чтобы подобные англо-германские переговоры «не дошли до сведения лиц, принципиально враждебных к идее взаимопонимания». Если бы англичане и немцы провели такие переговоры с умением и осторожностью, они могли бы реализовать «одну из величайших политических комбинаций, какую только можно себе представить».
Вильсон, разумеется, подчеркнул, что альтернативой соглашению будет война. Однако речь шла о войне в самых общих чертах. На протяжении всех переговоров с Вольтатом и Дирксеном ни разу не говорилось о прямой помощи Британией Польше [18].
Между тем на фоне всего прочего, о чем говорил Вильсон – в том числе и о возможных выборах осенью, – все это не звучало как мобилизация к войне, и Дирксен еще раз вернулся к этому вопросу в донесении от 1 августа. В нем были отчеты о беседах с британскими политиками, выступающими за урегулирование с Германией, и Дирксен сделал вывод, что усиливается впечатление о необходимости достигнуть соглашения с Германией в ближайшие недели, «чтобы можно было определить предвыборную политику». Существовала надежда, что летние каникулы в парламенте создадут более спокойную обстановку, необходимую «для оформления программы переговоров с Германией, которая имела бы шансы на успех».
Через два дня, 3 августа, Дирксен вновь встретился с Горацием Вильсоном. На этот раз их беседа имела особую важность, поскольку велась с большей, чем обычно, откровенностью. Сэр Гораций Вильсон развил ранее высказанную мысль, что англо-германское соглашение освободило бы Британию от ее обязательств в отношении Польши, Турции и других стран, что это обусловливалось бы включением в соглашение отказа от агрессии против третьих сторон. Поскольку такое заявление устраняло угрозу агрессии, не было необходимости в предоставлении им гарантий. Затем Вильсон подробно остановился на вопросах ведения переговоров и обеспечения безусловной секретности, что было необходимо для их успеха, после чего он перешел к наиболее важному аспекту беседы. Он заявил Дирксену, что, «по имеющимся у английского правительства сведениям (обратите внимание на дату этой беседы – 3 августа. – Авт.), Германия в ближайшее время собирается призвать под ружье 2 миллиона солдат и провести на границах Польши масштабные маневры с участием огромного количества самолетов».
Дирксен ответил, что крупные маневры, запланированные немцами, «никоим образом не сравнимы с военными мероприятиями, осуществляемыми другими державами». Поляки мобилизовали 1 млн человек, которые развернуты у немецкой границы («сэр Гораций усомнился в том, что было мобилизовано такое большое число поляков, но ничего не возразил против цифры 900 000»); вооруженные силы Британии – сухопутные, морские и воздушные – были «более или менее мобилизованы»; Франция также осуществила обширные мобилизационные меры, утверждал Дирксен. Поэтому немцы не могли «изменить свои планы или отменить маневры». Вильсон заверил Дирксена, что имел в виду не это. Все, что он просил, заключалось в том, чтобы маневры проводились в обычном для условий мирного времени порядке. Сэр Гораций выделил три вопроса, по которым английское правительство хотело бы получить разъяснение относительно политики Германии: какие указания даст Гитлер для развития более тесных экономических связей, которые обсуждались с Вольтатом; будет ли Гитлер в состоянии гарантировать, что международная обстановка не ухудшится в ближайшие недели; как Гитлер даст знать о «своем решении взять на себя инициативу в создании атмосферы, в которой программа переговоров может быть рассмотрена с перспективой на успех».
Поэтому не следует удивляться, что предупреждения, высказанные генералом Айронсайдом в Варшаве, когда он заявил немцам, что Британия намерена быть наготове, чтобы помочь Польше, были восприняты нацистами с изрядной долей скептицизма. Это был не первый пример, с которым немцы столкнулись в данном контексте, двойственности англо-французской политики. Несколькими неделями ранее произошел любопытный эпизод, когда Риббентроп назвал блефом заявление Боннэ. Однако тон, который немцы приняли по отношению к французам, был совершенно иным, чем тон слащавой корректности, характерный для переговоров Вольтата в Лондоне. Обмен мнениями с французами начался с ноты французского правительства, которая была вручена немецкому послу в Париже 1 июля министром иностранных дел Франции М. Боннэ. В ней делалась ссылка на переговоры, которые Боннэ вел с Риббентропом во время его визита в Париж в декабре 1938 года. Далее в решительной форме говорилось, что Боннэ счел своим долгом «определенно заявить, что любая акция, в любой форме, которая будет иметь тенденцию изменить статус-кво Данцига и тем самым спровоцировать вооруженное сопротивление Польши, приведет в действие франко-польское соглашение и обяжет Францию оказать Польше немедленную помощь».