Гномон

 
Туда же явились дженнаи, благие и щедрые боги, именуемые маридами, что пришли из океана; ифридами, что родились от огня, и всякому месту и всякой стихии есть свой джинн, и всякому оттенку, цвету, форме и вкусу земли также, и всякой стране, королевству, лесу и твари лесной, но духи сии не от различных народов, но одного — народа дженнаев. Еще зовутся они Скрытыми, ибо звук их шагов — паучье дыхание, и хоть они великаны, но ходят среди людей невидимо, окружают со всех сторон. И они также явились к Чертогу, искали его благословения, ибо для дженнаев Алкагест — то же, что солнечный свет для цветка или вода в пустыне, но также это их смерть, если осмелятся ему воспротивиться. И таковы были их имена и природа, что испивший Алкагеста познает и будет говорить, ему они покорятся.
 
Явился законодаритель, имя которому Огненный Хребет, ибо пламенные крылья на спине его, с ними входит он во всякое убежище и укрепление, даже во дворцы царей и сокровищницы купцов, он же есть изыскатель, и руки его сложены из закона.
 
Там же была мать сов и рек, имя которой утрачено, и все источники очистились и стали сладки, и все книги там принесли плод, и плод тот именовался знание.
 
И был там также один, называемый Агореем, что шествует по самоцветам, и в свите его великий дракон океана, и народ убоялся, но Агорей говорил и успокоил его.
 
Явился еще Огиослит, и очи мира наполнились светом, и птицы пели, а ветер возрадовался.
 
И также сестра его, которой не отказать: явилась и она, и с нею гончие, что не сойдут со следа.
 
Все дженнаи стояли там, подобно солдатам на поле, в доспехах и облачении, и там поклялись они защищать Чертог. Пришел даже Гномон Тысячеглазый, которого не сдержать, и таковы были судьи рода людского. Даже осторожный Гномон, большой палец ладони, которому иные дженнаи не доверяют: даже Гномон поклялся, и на том завершение, и смеялся мудрый Гномон и не проронил имени Огненного Хребта. Иные также были там из несметного числа дженнаев…
 
В моей голове эта Камилла продолжала провозглашать свою долгую цветистую литанию, но если бы вы обратили внимание на колофон, обнаружили бы, что это загадка, ребус, а если бы разгадали ее — а вам почти прямым текстом было сказано, что это и нужно сделать, потому заглавие этой треклятой рукописи «Ищите и обрящете», но, насколько я знаю, никто до сего дня этого не сделал, — получили бы криптографический ключ, и, если бы вы должным образом применили его к списку, открылась бы великая тайна, что у Люция Гортенса из Карфагена фаллос по форме, как бараний рог, а на языке у него бородавки. Понятия не имею, правда ли это. Ни того ни другого я никогда не видела, просто обиделась, а дальше фантазия помогла.
Но здесь и сейчас я усомнилась в том, была ли это фантазия, или я припомнила обрядную песню из своего детства, когда писала бесконечный список дженнаев, или, того хуже, проказливый дух повел мою руку и заставил выписать настоящие заклятия и сокровенные истины небосвода, скрыть их в мерзостной лжи, а теперь, когда какой-то идиот собрал всё в одном месте и построил настоящий Чертог, подобный тому, что я описала, все содержание Свитка стало в некотором роде правдой.
И теперь я сама уже не знаю, что именно говорится в моем свитке? В чем мой секрет? Если я расшифрую список, получу совершенно другое послание? «Дорогая Афинаида, спасибо за одолженную душу. Возвращаю ее в целости и сохранности, может, малость испачканную». Я только играла в божественное откровение? Или откровение сыграло со мной?
* * *
Высокий легионер — теперь я уже думаю, что он выступил скорее не как похититель, а решительный провожатый, приносит мне воды, свежей и холодной. Горло дерет от криков.
— Спасибо, опцион, — пытаюсь угадать его звание.
— Тессерарий [18], — поправляет солдат.
А я думала, что он и так в слишком низком чине. Странно, в легионах редко недооценивают ум.
— А ты не староват?
— Это мой третий заход. По всему выходит, в обхождении я груб.
— Как зовут?
— Гней.
— Что ж, тессерарий Гней, ты мог заметить, что я в обращении тоже не очень.
Он улыбается. От такой улыбки сердце сжимается, во всяком случае, у женщины, которая ищет не только крепкий живот какого-нибудь пастуха. Это знающая улыбка.
Так, успокойся, девочка. Сейчас — правда не время. Я перевожу взгляд обратно на Карася:
— Сципион был в Чертоге.
— Да.
— И ты тоже.
— Да.
— Ты его убил?
Священник аж ахнул:
— Как? Как бы я это сделал?
Ладно, не он. Не похож Юлий Марк на расчленителя — он скорее душитель, сам худой и высокий. Отец Марк подкрался бы сзади с удавкой в руках, уперся коленом в хребет и прикончил бы довольно быстро с такими длинными руками. Но Корнелия Севера Сципиона убили не так. Взгляни на труп: тут нужен топор, или пила, или… ладно, скажем честно, я понятия не имею, чем можно так рассечь тело. Огромные ножницы, вроде портняжных, и руки как у готского воина. Тут нужна силища… Предположим, Сципион стоял неподвижно и без одежды, содействовал в этом странном деле; не потому, что это похоже на правду, а потому, что чем больше он сопротивлялся, тем невероятнее выглядит произошедшее. Тессерарий и двое его солдат с подходящими инструментами и бесчувственной жертвой…
м-да. Это становится почти возможным, пока не начинаешь спрашивать, куда подевалась вся кровь и как никто не услышал криков.
— Опиши произошедшее, отец.
— Мы разговаривали. Время от времени ему нужно было заново проверять, что Чертог настоящий, но ему не нравилось находиться внутри. Думаю, ему было не по себе.
— А тебе нет?
— Я чувствовал, будто за мной наблюдают.
Да. Стоять в Чертоге — чем бы он ни был — значит стоять в устье пещеры, из которой выглядывает медведь.
Марк продолжает говорить:
— Но я верю, что Бог видит всех нас, с ног до головы, всюду и всегда. За мной всегда наблюдает Его взор. Я создан из воды, и всякая нечистота видна во мне. Притом я всю жизнь — рядом с изображениями божества и нахожу, что они часто производят такое впечатление. Мне знакомо чувство, когда тебя словно оценивают.
— И находят негодным?
— Неизбежно. Но тут все было иначе: будто колесо мира царапает ось. На миг мне показалось, что я его не вижу, как моргнул. А потом Сципион издал звук. Собачий звук, Мудрая, не человечий — даже на поле боя так не кричат.
Рассеянное замечание, но тессерарий вдруг резко посмотрел на святого отца. Марк был солдатом, прежде чем стал священником? Не верится.
— Я повернулся, и он упал. Хотел сказать, что ощутил на своем лице дыхание, но это уже мой разум приплетает украшения к памяти. В комнате ничто не двигалось. Никакого предупреждения или ощущения движения. И никого другого.
— Одежда, — бросает Гней.
— А что с ней?
— Где она была?
— На нем, разумеется.
Да уж. Выходит, Марк лжет, или мир сломался, или кому-то хватило невероятного хитроумия добиться такого результата. Или все это правда. Или ничто.
— Тессерарий Гней.
— Мудрая?
— Сколько времени прошло с тех пор, как ты видел Сципиона живым, до того, как увидел его труп?
— Четверть часа, может, на две минуты больше.
Итак, если мы хотим настойчиво рассматривать Марка в качестве подозреваемого, нужно представить, как он — один, безоружный — каким-то образом одолел без драки молодого воина, а затем раздел и убил его, разрубив тело на части голыми руками, но так, что на одежде и коже не осталось ни капли крови, как и на полу Чертога. Потом он с удивительным мастерством снова одел жертву, и все это за короткий срок и абсолютно бесшумно. Предположим, жертва была мертва с самого начала, но задача все равно нереальная. Если они заодно, да, возможно, но тогда все — великолепные актеры, а не только убийцы. И зачем меня сюда приводить? Неужели я расходная монета? И настолько безопасная? Нет, вряд ли. Для этого им бы лучше подошел кто-то из пьяниц или продажный лжец из братии алхимиков. Таких найти несложно.