Путеводитель потерянных. Документальный роман

— Эта бездарь переспала со всеми, включая самого Мурмельштейна. Жирная образина! Он пользовал ее и потому держал при себе, а всю ее семью отправил в Освенцим. Тем же способом она и на израильскую сцену пробилась. Кокетка! Назвала свою книгу «Хотела бы стать актрисой». Кем же она стала тогда?!
 
Человеческий голос
Наву я полюбила с первого взгляда.
В 1990 году в ее хайфской обители был накрыт стол, и мы все, Хуберт, муж Навы, Вилли Гроаг, мой муж Сережа (ни Сережи, ни Хуберта, ни Вилли уже нет на свете), Миша с камерой (теперь он в Бостоне), пили чай из голубых чашек в белый горох. Потом гуляли вдоль голубого моря, Нава в голубом платье, Вилли в голубой рубашке — все было голубым.
 
 
Нава Шён, 1990. Фото С. Макарова.
 
Чешская книга Навы захватила меня с первых страниц.
«Израиль, Хайфа, 1987 год. Вот уже сорок лет я пытаюсь найти ответ на вопрос: была ли потребность в культуре источником творческой активности или все проще — творческие люди просто не могут не творить. Наверное, и то и другое.
Общая еврейская трагедия сузилась до трагедии личной: немцы запретили мне играть. Немцы отняли у меня театр. Без театра я не могу и не хочу жить. Я должна играть.
Вспоминается один из первых вечеров в Терезине. Сидим на полу. Вернее, на голой земле. Вытоптанная земля, на которой мы поначалу спали без тюфяков и матрацев. Мы знакомимся. Ты откуда? Кто по профессии? Когда выяснилось, что я актриса, сразу попросили: „Выдай-ка чего-нибудь!“ Я обрадовалась. Я знала на память два тома стихотворений и десяток монологов из разных пьес.
Новость об актрисе быстро разнеслась по лагерю. Вечером, после работы, я устраивала представления в казармах. Я мыла вонючие уборные, а в уме собирался текст вечерней программы. Не думаю, что жажда творчества возникала в Терезине от желания уйти от окружающей реальности в иллюзорный мир. Правильнее было бы сказать, что в творчестве находила выражение наша воля — не поддаваться, любой ценой продолжать дело жизни.
Столь ли важно, что дома у меня были все удобства, а здесь я лежу на земле или на досках? Важно, о чем думаешь, лежа в мягкой уютной постели или на досках, — я думала о балладах Вийона. Немалую роль тут играл возраст. Мы были молоды. В двадцать лет необходимо творить, любить, в двадцать лет голод и тяжелый труд переносятся легче.
Возвращаясь памятью к тем временам, я понимаю, сколь абсурдно было выступать в Терезине с пьесой Жана Кокто „Человеческий голос“, где все действие происходит в парижском будуаре. Роскошная постель, телефон. От него тянется шнур в несколько метров. Женщина говорит по телефону с возлюбленным, который решил ее бросить. Шнур — как пуповина, через которую она с ним связана. И вот она ходит с трубкой у уха по комнате, лежит на постели, сидит на полу. Полуторачасовой монолог. Чокнутая молодая актриса с пылом и страстью прощается с возлюбленным на терезинской сцене. А передо мной сидят те, кто был насильно отнят у своих любимых, те, кому и расстаться-то не дали по-человечески. И вот чудо: публика слушает, не шелохнувшись, и — рукоплещет. Она благодарна мне за духовное переживание, за то, что я всколыхнула в них.
Тогдашнее население Терезина состояло из евреев Центральной Европы. В первую очередь из Чехии, затем из Германии, Австрии, Голландии и Дании. Люди из средних слоев населения, со своими культурными пристрастиями и запросами, посещение концертов и театров было одним из них.
О культуре Терезина написаны десятки книг. Боюсь, что читатель, который там не был, может подумать: а было ли там вообще что-нибудь, кроме концертов и спектаклей? Ах, да, Терезин. Прекрасное место. Война — и такая идиллия! Оазис покоя и искусства. Но все же те, кто хоть немного изучил историю, знают, в каких нечеловеческих условиях мы „творили культуру“. Нас называют героями без оружия. Не думаю, что мы были героями. Какие там герои! Нам было двадцать лет, вот и все.
В первые месяцы я составляла программы из того, что помнила наизусть. Стихи чешских поэтов, французская поэзия в переводе Карела Чапека. Наше поколение между двумя войнами зачитывалось поэзией Рембо, Аполлинера, Риктуса, Бодлера, Кокто.
„Якобы жизнь“ — вот одно из представлений о Терезине. Таков и подзаголовок к изданию дневников Редлиха. В чем проявлялось это „якобы“? Склонившись над миской с жидкой бурдой, которую актеры местного кабаре назвали „Бесконечной симфонией“, люди давали друг другу рецепты заморских блюд. Светские дамы распускали перья, хвастаясь бывшим богатством и прислугой. Всем, что было и не было. Как в терезинском анекдоте, где такса говорит: „Это было в те времена, когда я в Праге была сенбернаром“.
При этом люди театра видели реальность, они жили здесь и сейчас, и воображение помогало им создавать искусство из реальности.
Прежде я никогда не занималась постановкой пьес по литературным текстам. Как поставить рассказ? В Терезине мне пришлось делать это, и не однажды. С этой точки зрения Терезин был „Моими университетами“. Огромное желание жить, все превозмогающая воля, — вот то основание, на котором мы балансировали между жизнью и смертью. Мы творили на пределе возможностей и тем утверждали жизнь».
 
Аполлон Бельведерский
Чета Зильберфельд являлась в кафе загодя. Я никогда не опаздывала, чтобы не вызвать преждевременного гнева. Маргит найдет, за что на меня обрушиться, но лучше, чтобы это произошло не сразу.
Черная шляпа, огромный нос, мундштук с пластмассовой сигаретой — это Бонди. Он бросил курить двадцать лет тому назад, но от «соски» так и не отучился.
— В детстве Бонди был таким уродом, что родители стеснялись выйти с ним на улицу. Будапешт, город аполлонов бельведерских, можно подумать! Я забрала к себе эту поганку, взгляни и скажи честно — встречался ли тебе мужчина интересней моего Бонди? Отелло!
— Маргитка, не шали!
Маргит закинула одну руку за спинку дивана, другую уперла в колено, уставилась на меня. Я должна получить свою дозу презрения. Для профилактики.
За соседними столиками говорят по-венгерски и по-немецки. Здесь Маргит в свое время дефилировала с подносом, а ее коллега, еврейка из Польши, все еще стоит за барной стойкой. Перейдя из разряда обслуживающего персонала в клиенты, Маргит глаз не спускает с молодых официантов, отчитывает и поучает, но и щедро награждает чаевыми.
— К твоему сведению, блондинке так и не удалось получить немецкое пособие. Где взять доказательство, что она всю войну просидела с братиком в погребе? Искать свидетелей? Абсурд. А мне за Терезин выдали. Иначе я бы с работы не ушла. На нашу пенсию и Муци-пуци не прокормить.
Я разложила перед Маргит копии скетчей художника Лукаша [34], нарисованные на репетициях. Маргит надела очки и попала в свой Терезин.