Путеводитель потерянных. Документальный роман

И здесь на следующий день — ничего.
 
Кожура. Рисунок апельсиновым соком на белой скатерти
Я шла по мосту. Ветер сшибал с ног. «Стань уж, Господи, добрым, пусть освободят Гавела, пусть издадут „Ведем“!» С мантрой, застрявшей в окоченевшем мозгу, я сбежала с моста на набережную, еще пару шагов — и я в кафе «Славия».
Зденек ждал меня при входе, у гардеробной.
— Я так соскучился, — прошептал он мне на ухо и крепко прижал к себе. — Тут творится что-то невообразимое…
Он снял с меня пальто, мы прошли в зал и сели за столик у окна, обычно они всегда были заняты. «Славия» пустовала. Сонный тапер клевал за роялем.
По Влтаве что-то плыло, можно было, прижавшись лицом к стеклу, следить за тем, как перемещаются вдалеке огоньки.
— Когда-нибудь в юности мы будем плыть с тобой в белых одеждах на океанском корабле, ты будешь чистить для меня апельсин, и мы будем бросать оранжевые корки в синюю воду…
— …провожать их ленивым взглядом, смотреть, как они набухают и тонут… Ах, как это было бы прекрасно… Но! Вскоре нам пришло бы в голову, что не всем на свете доступны апельсины, что люди стоят за ними в очередях, а мы тут корками разбрасываемся!
— Тогда бы мы сварили из них варенье…
— …и накормили бы им всех страждущих!
Зденек расхохотался, и я вслед за ним. Мы смотрели друг на друга и смеялись.
— Ну хватит! — перевел дух Зденек, и его накрыло. В глазах — иголки, узкая нить рта. — В нашу политику не ввязывайся. Иначе «Ведем» не выйдет никогда, слышишь? — Его лицо слепилось с моим, хотя мы сидели друг против друга. — Я боюсь за тебя.
— Ты боишься за себя.
— Я знаю, кто за тобой следит, — Зденек прошептал мне на ухо имя. — Это опасный человек. Ты везде с ним ходишь, везде ездишь, потому что он написал каталог про Фридл и потому что много о ней знает. Но он и о тебе уже много знает. И информирует соответствующие органы.
— Чепуха! Ты просто ревнуешь.
— Нет, я не просто ревную. У меня собачий нюх, — Зденек повел носом. — Что-то я не чувствую запаха апельсинового сока… А мы его хотим. И вина хотим. И пирожных. И кофе. Мы все хотим!
Подбежал официант, принял заказ.
— Будь у меня время, я бы сам тебя повсюду возил. Как бы мне хотелось быть с тобой, болтать, каждый на своем языке, и при этом прекрасно понимать друг друга, — Зденек гладил меня по головке, как маленькую. — Упиваюсь твоей неподражаемой жизненной силой… Может, все-таки приедешь ко мне в Карловы Вары в июле? Прошвырнемся по колоннаде, будем пить прекрасное вино и играть в беззаботных родственников, старшего брата и младшую сестру…
— А что насчет извечной еврейской грусти?
— Разбавишь армянским весельем…
Официант подоспел вовремя.
Зденек поднял тост за веселье. И задумался.
— Вот что, пусть еврейская грусть вьется шлейфом за армянским весельем… Репетируем! Встали и пошли. Ты впереди, шаг, небольшое приседание, шаг, небольшое приседание, я держусь за шлейф …
Пожилой тапер следил из-под руки за нашим шествием.
— Господин Орнест!
— Я самый, — рассмеялся Зденек, и тапер замер. Что-то произошло. Глаза-иголки, рот в полоску. — Когда-то, — произнес Зденек и сделал долгую паузу, — нам сюда был вход запрещен. Но все это позади, дружище, — похлопал он тапера по плечу. — Продолжайте, а мы станцуем. Теперь здесь можно все! И ничего нельзя.
Тапер заиграл, Зденек обнял меня, мы танцевали.
— Что это было?
— Расскажу, — Зденек дышал мне в ухо. — В мае 1939 года мой брат Ото прибыл в Прагу и отправился вот сюда, где мы сейчас с тобой танцуем. На стене был плакат: «Евреям вход запрещен». Такие плакаты в ту пору еще были редкостью, их вешали лишь ретивые. Ото выпил кофе, расплатился, вышел и принял решение — бежать из этой страны немедленно. Нельзя оставаться там, где тебя унижают. А мы остались. Чешский язык, чешская литература, гениальный мой брат Иржи Ортен… Знаешь, что он родился тридцатого августа и умер тридцатого августа, в двадцать два года? Какие цифры и как подогнаны! Потом пошли другие цифры — депортированы в Терезин тогда-то, в Освенцим тогда-то… Зато мы с тобой танцуем — с этими словами Зденек убрал руку с моей талии, достал из кармана брюк денежную купюру и вложил мне в ладонь. — Сделай милость, передай таперу.
Я отнесла деньги, тапер криво улыбнулся, но взял. Ничего не понятно.
— Зденек, ты обещал мне рассказать про свое детство, помнишь?
— Здесь и сейчас?
— Да.
— Хорошо. Закажу целую бутылку, оставлю машину на стоянке и поеду домой на такси. Наутро буду злым, как волк. Этого ты хочешь? Лучше давай погрустим молчком и в конце концов смиримся. Потому что все это жизнь… Даже если с нее хочется плакать… — Зденек зачем-то помахал таперу, тем же жестом подозвал официанта, заказал вина. — Товарищ личный биограф, доставай магнитофон и слушай. Зденек Орнштейн, которого мы имеем честь видеть за праздничным столом, родился в 1929 году в городе Кутна-Гора. У его родителей, Берты и Эдуарда, к тому времени были еще два сына. Ото, он родился в тринадцатом, и Иржи, он родился в девятнадцатом. Мать играла в любительском театре… Выпьем за нее!
Выпили.
— На взрослые представления нас, детей, не пускали, но мама, вернувшись из театра, играла все роли за себя и за партнеров. То изобразит пьяницу, — Зденек встал и прошелся шаткой походкой вдоль столиков, — то капризную невесту, — это твоя роль! Выпяти губу, покрути талией, молодец, нет, нужно еще потренироваться, повторяй за мной.
Невеста у Зденека получалась скорее брезгливой, нежели капризной. Тапер, наблюдавший за нами, корчил смешные рожи. Зденек показал ему жестом — неси бокал, нальем. Тапер явился с бокалом.
— Спасибо, господин Орнест.
— На здоровье, — ответил Зденек чинно и налил ему вина. — У вас нет при себе душещипательной истории? Эта прекрасная дама охотится за пожилыми мужчинами, с которыми в далеком прошлом происходило что-то экстраординарное. Надеюсь, и у вас найдется, что ее позабавит.
Тапер смущено откланялся.
— А если бы он и впрямь стал рассказывать? — спросила я Зденека.
— Знаю, кому предлагать, — сощурился Зденек. То ли хитро, то ли сердито.
— Кстати, мой папа тоже имел привычку ни с того ни с сего привязываться к людям.
— О, расскажи про свое детство!
— Продолжим про твое. Пожалей сестричку, ей трудно расшифровывать записи, где все вперемешку.
— Жалею и всерьез, — Зденек приставил нож к переносице. — Рекламируем негнущиеся усы из металла, просты в уходе, не мешают при приеме пищи… Прости. Детство — это мама. Звали ее Бертой, это я уже говорил, она прекрасно пела и потрясающе читала стихи. Ото и Иржи участвовали в семейном театре. У нас была огромная книжная библиотека, даже две: у мамы своя и у папы — своя. Я был счастлив до семи лет. До того, как умер папа. В одночасье, от лейкемии. Ото в то время жил в Праге, работал актером и режиссером чешской и словацкой драмы. После смерти отца Иржи тоже уехал в Прагу, его взяли на временную работу в фирму «Кредитон», архивариусом. Что-то из сказок Гофмана. А я остался с матерью в Кутна-Горе. Про то, как Ото уехал, и про то, почему Иржи остался, я тебе уже рассказал, когда мы танцевали. Повторить?