Птичий город за облаками

По всему османскому лагерю воины ударяют оружием в щиты. Омир ждет, что Всевышний пронзит облака лучом света и все увидят, кто он: предатель, трус, отступник. Мальчик с лицом гуля и сердцем демона. Мальчик, убивший своего отца. Которого бросили в горах умирать, а он чарами заставил деда вернуться. Все, что говорили о нем селяне, окажется правдой.
Никто не замечает его. Позади нарастают грохот барабанов, звон кимвалов и крики. Через мгновение первую волну бросят на штурм.
Анна
Даже сюда, в дом Калафата почти в лиге от стены, проникает барабанный бой – звук сам по себе оружие, султанский указательный палец, щупающий улицы, ищущий, ищущий, ищущий. Анна оглядывается на кухню, где вдова Феодора держит в руках ступку толченой белладонны. Видит, как Калафат за волосы тащит Марию по полу, видит, как ветхие тетрадки Лициния летят в огонь.
«Один злобный игумен, – сказал высокий переписчик, – один неуклюжий монах, один варвар-завоеватель, опрокинутая свеча, голодный червь – и всех этих столетий не станет». Можно тысячу лет цепляться за этот мир и сгинуть в мгновение ока.
Она заворачивает шкатулочку и кодекс в переплете из козьей кожи в Мариино шелковое оплечье и кладет на дно Гимериева мешка, убирает сверху хлеб и соленую рыбу, завязывает мешок. Все ее земные пожитки.
На улице рокот барабанов мешается с далекими криками – последний штурм начался. Анна бежит к заливу. Во многих домах никаких признаков жизни, в других горит множество светильников, как будто жители решили истратить все запасы и ничего не оставить врагу. Детали выступают четко и ясно. Столетней давности выбоины от колесничных колес перед площадью Филадельфион. Осыпающаяся зеленая краска на двери плотницкой мастерской. Ветер срывает лепестки с цветущих вишен и несет их в лунном свете. Каждый кусочек улицы Анна, возможно, видит в последний раз.
Одна смоляная стрела отскакивает от крыши и, дымясь, со стуком падает на мостовую. Ребенок, не старше шести лет, выбегает из дома, хватает стрелу и разглядывает ее, как будто собирается съесть.
Палят султанские пушки, три, пять, семь, раздается далекий многоголосый рев. Это уже происходит? Они штурмуют ворота? Башня Велизария, под которой Анна встречалась с Гимерием, темна, у рыбачьих ворот никого нет – все ушли защищать слабые места наземной стены.
Анна сжимает мешок. Запад, думает она, вот все, что я знаю. Запад, где заходит солнце. Запад за Пропонтидой. В голове возникает видение блаженного острова Схерий, светлого масла и мягкого хлеба Урбино, Аитонова города в облаках – один рай сменяется другим. «Он есть, – сказал Аитон-рыба волшебнику внутри кита. – Иначе зачем все это было?»
Она находит лодочку Гимерия на обычном месте выше линии прилива на галечном берегу, последнее судно в мире. Мгновение ужаса: что, если весла не на месте? Однако они лежат под лодкой, куда их всегда клал Гимерий.
Лодка до опасного громко скребет по камням. На мелководье плавают трупы – не смотри. Анна выталкивает лодку на воду, забирается внутрь, опускает мешок на банку, встает перед ним на колени, гребет правым веслом, потом левым, кладя по воде маленькие косые стежки в направлении волнолома. Ночь, по счастью, все так же темна.
Три чайки покачиваются рядом на воде. Хриса всегда говорила, что три – счастливое число. Отец, Сын и Святой Дух. Рождение, жизнь, смерть. Прошлое, настоящее, будущее.
Ей не удается вести лодку прямым курсом, и весла слишком громко стучат в уключинах; только сейчас Анна понимает, какой же Гимерий искусный гребец. Но с каждым мгновением берег как будто удаляется, и она гребет, спиной к морю, лицом к городской стене, к тому, что оставляет позади.
Ближе к молу Анна перестает грести и кувшином вычерпывает воду, как всегда делал Гимерий. Над городской стеной возникает зарево – рассвет не в то время и не в том месте. Странно, каким красивым может быть несчастье, если смотришь на него издали.
Она помнит слова Гимерия: «В отлив тут бывает сильное течение, которое вынесло бы нас в открытое море». Сейчас ей именно это и надо.
Сразу за волноломом она различает что-то длинное, темное. Корабль. Сарацинский или греческий? Отдал ли капитан приказ гребцам, заряжают ли канониры пушки? Анна вжимается в дно лодки, обнимая мешок, холодная вода окатывает спину, и тут отвага дает сбой. Страх сочится в тысячи отверстий, из тьмы по обоим бортам тянутся щупальца, с беззвездного неба мигают коршуньи глаза Калафата.
Девочки не ходят к учителям.
Так это была ты? С самого начала?
Течение подхватывает лодочку. Анна гадает, что чувствовал Аитон, запертый во всех этих чужих телах, не способный объясниться на своем языке, обижаемый и презираемый, – как же это ужасно и какая же она была злая, когда над ним смеялась.
Никто не кричит, сверху не свистят стрелы. Лодка поворачивается, подпрыгивает на волне и в темноте проскальзывает за волнолом.
 
Глава четырнадцатая 
 Врата Кукушгорода
Антоний Диоген, «Заоблачный Кукушгород», лист Ξ
Листы во второй половине Диогенова кодекса повреждены гораздо сильнее, чем в первой, и лакуны составляют значительную трудность и для переводчика, и для читателя. Текст листа Ξ утрачен по меньшей мере на шестьдесят процентов. Нечитаемые места отмечены отточиями, предположения даны в квадратных скобках. Перевод Зено Ниниса.
…в Плеядах я видел лебединый народ, который питается яркими плодами, на дальних берегах солнца пил из [реки кипящего вина], хотя она и опалила мне клюв. Я посетил тысячи удивительных краев, но среди них не было такого, где черепахи разносят на панцирях медвяные лепешки и где никто не слыхал о войнах и страданиях.
…с этих икаровских высот, паря на крыльях, осыпанных звездной пылью, я видел землю далеко внизу такой, какова она на самом деле: пригоршней грязи среди бескрайнего простора. Ее царства были не более чем паутинками, ее воинства – крошками.
…я [различил] далекое сияние, золотую филигрань башен, клубы облаков – все, что вообразил когда-то на площади в Аркадии…
…только оно было величественнее, изумительнее, небеснее…
…в окружении соколов, бекасов, перепелок, кукушек и куропаток…
…гиацинты и лавр, флоксы и яблони, гардения и душистый алиссум…
…опьяненный радостью, без сил, я упал…
 
«Арго» 
 64-й год миссии 
 45–46-й Дни в гермоотсеке № 1
Констанция
Она стоит в библиотеке в полном одиночестве. Берет с ближайшего стола листок бумаги, пишет: «Заоблачный Кукушгород Антония Диогена» – и бросает в щель. Из множества отделов к ней слетаются документы и складываются в двенадцать стопок. Много научных статей на немецком, китайском, французском, японском. Похоже, что все они написаны во втором десятилетии двадцатого века. Констанция открывает ближайшую книгу на английском: «Избранные древнегреческие новеллы».