Туман войны
— Не это ли навеяло Дюма, его знаменитый «завтрак под пулями» [52]?
Мы недолго посмеялись, но как бы ни было мне хорошо и удобно в объятьях жениха, нужно было возвращаться к работе.
Сейчас на моём столе лежал какой-то офицер. Звание распознать не удалось, эполеты были заляпаны кровью и грязью, но проблема была даже не в этом. У него отсутствовала часть черепной кости, и я видела розоватый мозг. Благо кровь больше не шла.
Выслушав просьбу «сделать всё, что возможно», решила повторить то, о чём как-то читала в одном из журналов у дяди Георгия. Для этого мне понадобилась содействие Павла, который выслушав мою идею, достал свою небольшую серебряную фляжку, раскалил её и при помощи больших ножниц отрезал круглый кусок. Со всей предосторожностью, промыла рану и наложив поверх остывшую в хлебном вине серебряную плашку, примотав её к голове. Потом нужно будет что-то придумать, а пока, это предохранит рану от возможных повреждений и загрязнений.
Всё это происходило на фоне не перестающих грохотать разрывов. На севере виднелось зарево от горящей деревни Бородино, чуть западнее стелилось чёрное облако, поднятое взрывами, а дальше, всё заливалось клонившимся к заходу солнцем.
К вечеру начал накрапывать мелкий дождик. Подвод уже не хватало, так что татары ловили лошадей и соорудив из ветвей, что-то типа салазок, укладывали раненых на них, поручая вожжи самому «здоровому», кто мог бы управлять подобным транспортом.
Появились раненые с сильными ожогами, раскалённые пушки просто трескались, убивая или калеча обслугу. Ведь артиллерийская дуэль продолжалась весь день. Погибших от взрыва пороховых ящиков можно было только собирать по кускам.
К заходу солнца с французской стороны скомандовали отступление. По всему периметру от Татариново до Псарёва зажгли костры, к которым в темноте могли выходить оставшиеся в живых. К нашему лагерю подъехал Кутузов со свитой, которых тут же принялась кормить сердобольная Степанида.
К светлейшему стали являться адъютанты, один за другим, докладывая о потерях. Как оказалось, шестой, седьмой и восьмой корпуса были полностью уничтожены.
Среди раненых увидела Дурову, её контузило ядром в ногу. Принесённая двумя ординарцами, та просила Кутузова не отправлять её на лечение, а оставить хотя бы ординарцем при себе. Просьбу светлейший удовлетворил.
Неожиданное вышедший к нашему костру пожилой мужчина заливался плачем и кричал. Когда его удалось успокоить, оказалось, что это денщик. Его барчук, остался где-то на поле, и он никак не может его найти. Этот раненый и измазанный кровью и грязью человек слёзно на коленях просил нас помочь ему в поисках и никак не хотел принимать лечение, пока не найдут его подопечного.
Павел недолго переговорил с татарами и те, забрав мужчину ушли на поиски. Что они могли найти в темноте, я не знала.
Выжившие потихонечку собирались к нашим кострам. Желая хоть как-то поддержать такое количество людей, жених предложил сварить жиденький супчик. Туда отправилось немного сушеного мяса, картофельная мука и ещё какие-то добавки, что забрасывал в котлы «провидец» из седельных сумок.
Не евшие весь день люди с удовольствием принюхивались к начавшим разноситься ароматам. Как только котлы опорожнялись, начинали варить новые.
Время от времени появлялись татары, принося раненых, но явно это был не тот, кого они искали, так как мужчина с ними не возвращался. В конце концов они принесли обессилившего денщика, который божился по утру опять идти искать своего барчука.
Ночью лагерь почти не спал, но меня с девушками Павел отправил отдыхать в дормез.
Почти с рассветом, рядом раздался крик, на который я выскочила. Оказалось, что пропажа нашлась и искомый барин сам явился в лагерь, проведя, по его словам, всю ночь в окружении мертвецов.
Глава 1327 августа 1812 года
Всё лето, я только и делаю, что куда-то еду. И вот… мы опять двигались, теперь в сторону Можайска по московской дороге. Проплывающие мимо красоты больше не вызывали интереса и восхищения. Ни у кого. Люди очень устали, потому брели медленно. Особенно слабые придерживались за подводы, других вели соратники. И хотя подсчитанные цифры потерь были ужасающи, все бурно между собой обсуждали предстоящую битву за Москву, к которой мы и направлялись. Странно, но никто не чувствовал себя проигравшими. Наоборот. Осознание того, что выстояли, а неприятель первым вечером сыграл отход, наполняло всех какой-то невиданной гордостью.
Сдавать первопрестольную никто даже не и помышлял. Особенным патриотизмом отличался барон Беннигсен [53]. Леонтий Леонтьевич был насильно навязан Кутузову лично Александром. С начала войны подобным «подарком» был «осчастливлен» ещё Барклай, не знавший, куда деться от это немца, но всё-таки смогший его спровадить из армии. Ну а затем, барон явился в Царёво-Займище и предъявил светлейшему бумагу о назначении себя начальником Главного штаба армии.
И хотя Беннигсен сумел отличился в Прейсиш-Эйлау [54], сдержав напор французской армии, более никаких побед так и не одержал. Составленный же им план сражения для Бородино, оказался столь провальным, что один только вид Леонтия Леонтьевича вызывал у главнокомандующего зубовный скрежет.