Дама чужого сердца

– Милостивый Боже! – прохрипела я. – Это не так, это был лишь миг слабости, убогого малодушия. Я не могла этого хотеть!
– Нет, моя милая! Нет, позвольте, это не шутки! Вы пожелали, и вот, одного уже нет. Скоро и прочие вас покинут навсегда. И вы снова будете свободны, свободны как никогда. И ваша душа, моя душа, будет открыта для великого творчества!
– Ты лжешь, мерзкая тварь! Прочь! Я не желаю тебя знать! Все ложь! Ложь! Навет!
Я замахнулась на него рукой, он отступил, и я чуть не упала с тротуара. Послышался его сдавленный жуткий смех.
– Верь мне, жди меня! – донеслись до меня его слова. И в эту минуту послышалось цоканье копыт, из-за угла показался извозчик. Я только на мгновение бросила на него взгляд, а когда посмотрела в сторону жуткого незнакомца, его уже и не было. Я без сил добралась до дому и поначалу хотела жаловаться мужу, а потом переменила решение.
– Почему же? – тихо спросил Сердюков, уже сам пригнувшись к посетительнице. – Признайтесь себе, смалодушничали? Помыслили на мгновение, а пропадите вы все пропадом, из-за вас в голову ничего не идет, не написала ни строчки… или нечто вроде того?
Лицо Юлии стало зеленоватого цвета.
– Вы угадали удивительно точно.
– Это нетрудно. Вероятно, кто-то из вашего окружения сделал точно так же. Тут нет мистики. Вы говорили кому-нибудь о ваших трудностях, о ваших мыслях, творческих проблемах?
– Не так, как догадались вы, и знал этот черный человек. Я и сама себе боялась повторить свои злые мысли, а уж теперь и подавно. Мой сын Митя заболел, думали, обычная простуда, а оказался дифтерит. Да какая тяжелая болезнь! И откуда ей взяться? Ума не приложу, ведь он не ходил в тот дом?
– В который? – заинтересовался Сердюков.
– В дом моей дальней бедной родственницы. Я навещала ее недели две назад, или менее того. Ее ребенок болел дифтеритом, но, слава богу, пошел на поправку. Я не заходила в детскую, ребенок был тогда тяжелый, думали – не выправится. Оставила ей денег на лечение и быстро откланялась.
– Дифтерит – опасная болезнь. Вам бы не стоило туда ходить.
– Разумеется, я это знаю. И, как мне казалось, была осторожна. Я бы скорей сама заболела!
– Ничего не могу вам сказать на этот счет. Это по лекарской части. А что касается вашего злодея, так тут пока тоже трудно что-то предпринять. Я думаю, что это злая мистификация. У вас ведь много врагов, завистников, среди них ищите! Или, быть может, такое тоже, увы, случается, поклонники сумасшедшие попадаются. Таˆк могут выражать вам свой восторг.
– Вы изволите шутить! – она с достоинством поднялась.
– Помилуйте! Вовсе нет! Но я должен признать, что пока, по счастью, для меня тут дела нет!
– Что же должно произойти, чтобы мне поверили, спасли мою семью? Какая должна быть еще принесена жертва?
– Поверьте, я вам глубоко сочувствую, но не вижу тут повода для вмешательства полиции. Писатели очень впечатлительные люди. Их нервное устройство иное, нежели у обычных людей. Иначе они не были бы писателями. Представьте, у меня было дело. Один сочинитель пьес был уверен в том, что все, о чем он пишет, потом трагическим образом отражается на судьбах женщин, которых он любил. Написал о русалке – наˆ тебе, жена утонула!
– А, я знаю. Я слышала этот миф о драматурге Нелидове. Да, несколько лет назад об этом говорил весь Петербург, – Юлия даже чуть усмехнулась. – Эти жуткие истории с его женами на долгое время придали ему популярности и тиражей! Прямо Синяя Борода!
– Вот видите! – следователь вышел из-за стола, желая помочь посетительнице начать двигаться к двери. – Вы много придумали сами себе. Вы утомлены и подавлены потерей. Это пройдет. И вы сможете снова смотреть на мир, как и прежде.
Она вздохнула и стала натягивать перчатки. Ее лицо приняло почти спокойное выражение. Юлия хотела попрощаться, Сердюков взялся за ручку двери, как вдруг с другой стороны ее рванули на себя с необычайной силой. Ручка выскользнула из пальцев следователя, и в кабинет ворвалась мисс Томпсон. Ее лицо выражало отчаяние и ужас.
– Мадам, – прохрипела гувернантка, – мадам! Митьа! Митьа умирать!
Сердюков только краем глаза успел заметить некое движение, а затем последовал звук падающего тела.
 
Глава седьмая 
 Зима 1913 года
В доме промышленника Крупенина все было пропитано надвигающимся неизбежным горем. Прислуга суетилась и металась по комнатам. Когда Сердюков, Юлия Соломоновна и мисс Томпсон примчались, не чуя под собой ног, то застали хозяина дома в отчаянном положении и величайшем нервном возбуждении. Крупенин, высокий, статный и крепкий мужчина средних лет, с легкой сединой на висках, в домашнем костюме вышагивал огромными шагами по гостиной, переходя в столовую, оттуда в библиотеку, и на каждый звук из детской бросался туда бегом. При виде жены он впал в совершенное исступление:
– И где, где вы изволите быть, когда ваш ребенок погибает? Третьего дня на встрече с публикой, а теперь что? Что нынче?
– Савва Нилович, то есть моя вина, – выпорхнула вперед мисс Томпсон, – я увезла мадам, всего на полчаса, я дать знать горничной, где будьем…
– Моя жена не нуждается в толкователях и переводчиках ее действий! – взревел Крупенин. – Ступайте, мисс Томпсон, возьмите Сусанну и приготовьте к прощанию с Митей.
Мисс Томпсон исчезла. Юлия глотала воздух широко раскрытым ртом, но муж не желал видеть того, что ей нехорошо. Он сам был в состоянии, близком к потере рассудка, поэтому не сразу заметил перед собой человека в офицерском полицейском мундире.
– Вы кто, что вам-то надобно?
Но не успел выслушать ответа. Из детской скорыми мелкими шагами вышел невысокий усталый доктор.
– Господа, Савва Нилович, Юлия Соломоновна, судари мои, готовьтесь. Я бессилен, конец близко.
Он поспешно отодвинулся, так как несчастные родители, не разбирая дороги, цепляясь краями одежд за мебель, бросились к дитя. Дверь оставалась открытой, и Сердюков узрел душераздирающие картины, которые не всякий может вынести и пережить. Отец прижал к себе ребенка и исступленно его целовал, мать рвала к себе бездыханное тело, оглашая дом диким воем.
– Батенька мой! Голубчик! – доктор с тяжким вздохом вернулся в детскую. – Не целуйте его, родимый. Ведь заразно-то как, себя еще, не дай бог, погубите! Не поможете же ему, оставьте!
– За что, Господи! За что забираешь детей моих! – возопил Крупенин, потрясая телом сына. И вдруг он остановился, глаза его стали бешеные, безумные.
– Ты желала этого! Ведьма! Сбылись твои потаенные желания! Но Суссану я тебе не отдам. И моей смерти не дождешься!
– Савва! – Жена упала на колени и воздела руки.
Сердюков отшатнулся от открытой двери. Если бы он увидел подобное в театре, то решил бы, что автору изменил вкус и чувство меры. Но что же было думать в реальной жизни!