Гипноз и наркоз

Потом пришли немцы, сказала я, и Хайнц поморщился. Комендатура, управа, и бабушка мгновенно попала в расстрельный список как жена командира и вообще. Но списки составляют люди, и люди в основном подневольные, и бабушка выпорола из белья что там оставалось и выкупила себя и годовалую маму из этого списка. А через несколько дней пришли наши. Так бывает только в кино, но в город вошла именно дедушкина часть. И он нашел свою семью. Нашел жену и дочь живыми. Из эвакуации бабушка не привезла ничего, все осталось там. Она привезла только мою маму. Моя мама выросла и родила меня. И все потому, что у бабушки нашлось чем подкупить писаря из комендатуры. Потому что у нее нашлось кольцо с сапфиром, и царские десятки, и крест червонного золота. А не нашлось бы – и не было бы меня на свете, сказала я Хайнцу. Каждое колечко может обернуться спасенной жизнью, сказала я ему. На каждую сережку когда-нибудь кто-нибудь купит хлеба, сказала я ему.
А он мне на это сказал: «Вы, русские, такие меркантильные».
 
Дороже денег
 
Сидим с коллегой в кафе, говорим о работе.
Ну то есть как о работе – о деньгах, конечно. Профессионалы, когда говорят о работе, не обсуждают секреты ремесла. Эти секреты и так все знают. Они обсуждают траблы с заказчиками, кто сколько заплатил и как дела у конкурентов.
Когда фермеры садятся выпить водки, они тоже не о фотосинтезе говорят, а о видах на урожай.
У коллеги проблема – бунтует муж. Препод она хороший, группы у нее каждый вечер, и ведет она их дома, места у них хватает. Т. е. муж приходит с работы, а она как раз начинает. И группы у нее по три часа, когда она заканчивает – вроде как и спать пора. Сотку зелени делает за вечер, вечер – дорогое время, все клиенты хотят вечером заниматься, днем они работают.
– И вот он мне говорит – прекращай это дело, а то я тебя не вижу совсем, – жалуется коллега.
– Ну да, ну да, – говорю я, – а сто баксов за вечер он тебе сам платить будет? Если так, то соглашайся, это хорошая цена.
– Да щас, – вздыхает коллега. – Это я, походу, должна сто баксов платить за то, чтоб с ним вечер провести. Ежедневно причем. Ну как-то так получается. Если я от этих групп откажусь.
– Ага, – говорю я, – у меня был как-то один деятель, так все норовил позвонить, когда у меня ученик сидит. Я ему говорю – я работаю, давай попозже. А он мне – какая ты меркантильная. Только о деньгах и думаешь.
– Вот-вот, – говорит коллега. – Они еще любят пригласить на свидание, им говоришь – у меня группа, а они такие – отмени! Вот прям щас я ради тебя такого красивого сто баксов в печку брошу. Нашел тоже Настасью Филипповну, прости господи.
Поржали.
– Знаешь, – говорю я. – А у меня ведь так было. Отменяла. И даже не говорила, что у меня в этот день работа была. Если б он узнал, что я деньги теряю, он бы отложил встречу. Не стал бы меня подставлять. А я хотела его видеть. Но это, конечно, давно было.
– Ага, – говорит коллега, – а компенсировать потери он тебе не хотел? Раз уж такой благородный?
– Не знаю, – говорю я. – Я вообще об этом не думала. Для меня тогда деньги правда ничего не значили.
Коллега, опустив голову, долго размешивает сахар в своей чашке.
– Блин, – говорит она, подняв голову. – Блин, блин! Я тоже так хочу.
– Поздно, – говорю я. – Обратно не пускают.
 
I pray every day to be strong
 
Когда я прожила с моим мужем пять лет, я его бросила, потому что он был унылое равнодушное чмо и заедал мой век.
Мужчина, который чувствует себя в безопасности, редко себя контролирует. А когда мужчина себя не контролирует, он из всей гаммы чувств может вызвать только чувство брезгливого недоумения. Есть мужчины, которые не контролируют себя вообще никогда, тут я вообще ума не приложу, как они устраиваются и кто их пускает дальше порога. Но большинство все же способны какое-то время держать себя в руках, пока не просочатся в дом. И тогда уж. Но не бесконечно, нет.
Муж был этим моим решением совершенно убит, потому что ему предстояло вернуться к маме (зачем снимают жилье, он не представлял). Всю ночь в страшном горе шуршал за стенкой, а утром съехал с вещами. Сцена была античного трагизма, но я ее как-то вынесла. Надо признать, что в этих новых условиях к мужу вернулся самоконтроль, он не стал ни рыдать, ни ложиться костьми, ни как-нибудь иначе срамиться напоследок, а, напротив, сохранил лицо.
 
У меня началась прекрасная жизнь на воле, полная романтики и приключений. Приключения, правда, были все какие-то паскудные, а романтика и того хуже, но я не унывала, страдала бодро и жизнерадостно. Мне в тот год как-то поразительно не везло, заработки были копеечные, поклонники были все какие-то гоблины, и вообще все это никуда не годилось, но ведь свобода! Но ведь наконец-то не замужем! О бывшем я если и вспоминала, то только в том духе, что как без него хорошо.
И тут изгнанный муж, проживая у мамы, проявил себя. Он, можно сказать, встал во весь свой гигантский рост, доведя свой самоконтроль до алмазного блеска и воздев его к небесам подобно факелу. Когда-то он был умнее всех на курсе, больше он это свое эволюционное преимущество нигде не применял, а тут неожиданно пригодилось. Расстались мы по-хорошему, без драки, этот шанс надо было использовать, и действовать он стал с умом, потому что у мамы было все же тесновато.
Он редко и очень аккуратно звонил, был ровен и приветлив и спрашивал, не нужна ли помощь. Он заезжал в гости, привозил гостинчик, рассказывал что-нибудь светское и не засиживался долго. Он заезжал за мной на машине на работу, довозил и высаживал у дома. Приглашал в джаз-клуб и поужинать. Он очень тщательно отмерял промежутки, чтоб и не надоесть, но чтобы и забыть не успели. И никогда, ни одного раза, не завел разговор о чувствах. Вообще никогда, словно ничего не было.
Он знал, что делал. Я не бросала трубку, потому что он не ел мозг, а всего лишь справлялся о делах. Я ходила с ним на эти концерты, потому что это были именно концерты без всяких выяснений потом на полночи. Мне не хотелось его обижать отказом или игнором – он не давал никакого повода. Я радовалась, когда видела его машину, потому что это означало подвоз до дома, а не очередную нервотрепку.
Те, кто за мной в то время ухаживал, контролировали себя гораздо хуже. Там были и претензии, и подставы, и истерики, а про какую-то помощь даже речи не шло. Случилось удивительное: когда мой муж, которого я до того еле выносила, начал вести себя просто как воспитанный человек – он стал побеждать в этом кастинге с большим отрывом. Я сидела с ним в этих кабачках и слушала его несмешные анекдоты, мне было скучно до визга, но спокойно и непротивно. А с остальными было беспокойно и противно, хотя анекдоты они знали посмешней. И все они от меня чего-то хотели, а муж не хотел ничего.
Не стоит думать, что он быстро добился этого эффекта. Поначалу я раздражалась и торопилась на другие свидания. Первое время мне было досадно, что мне вообще напоминают об этом прошлом браке. Потребовалось больше года, чтобы я, выбирая, с кем пойти погулять, сама выбрала именно его, потому что он хоть и зануда, но точно не накосячит, в отличие от других. Больше года он сидел в этой засаде, слившись с пейзажем и не дыша.
А потом у меня случились всякие неприятности, и мне потребовалась помощь. И потребовался рядом кто-то надежный. Кто-то, кто не тупит, не истерит и не обижает. Кто-то, кто прилично себя ведет. И тогда он прыгнул.
Это был единственный раз в моей жизни, когда мужчина получил меня обратно.
 
И да, я об этом сожалею. Потому что в результате этой операции он получил назад жилье и семью, а я получила назад унылое равнодушное чмо.
 
Последняя надежда
 
Когда я своего мужа о чем-то прошу, например, куда-то съездить вместо меня и вообще как-то выручить, он всегда, не задумываясь, отвечает «нет». Это все, что он может со мной сделать – дождаться, когда я попрошу, я ведь прошу только тогда, когда нет выхода, когда это последняя надежда, и вот тогда можно ответить «нет» и полюбоваться, что будет.