Реквием

покинуть ребенка. Не стать по-настоящему взрослым, не разорвав его цепей. Такова великая тайна взросления и возмужания!
Но иногда родители беспредельной заботой помогают ребенку отвергать реальность и позволяют своему великовозрастному дитяти слишком долго жить в мире детства. Некоторые из таких вот «залюбленных» навсегда оседают «на детской площадке» и даже не пытаются пробиться к самим себе и вступают во взрослую жизнь, в лучшем случае, с подростковыми мерками и требованиями. И становятся эгоистами, такими, как Федор, чтобы гробить людей, трудами которых живут. Я, меня, для меня… Они похожи на медленно внедряющихся под кожу клещей, – жёстко высказала свою точку зрения Лена.
– И такого Эмма принимала и прощала! Я бы ему сказала: «Вот тебе Бог, вот тебе порог!»
– Принимала, но не прощала. Это разные вещи.
– На счет Федьки у меня имеются некоторые сомнения и дополнения. Мне кажется, мать умышленно воспитывала его инфантильным, зависимым от неё. Вот он и живет до сих пор её умом.
– Это крайний, худший вариант. Я сейчас пыталась осмыслить общий случай.
– А по-твоему, почему в детстве страх перед родителями подчас сильнее страха перед каким-либо мелким гадом? Ведь чего проще: сознайся, и они тебе помогут.
– А тебя понимали, тебе помогали? Стыд примешивается, ребёнок боится потерять любовь родителей. Мол, стану недостоин их любви. Еще страх наказаний, непредсказуемость последствий. Авось обойдется. Много чего… В каждой семье свои причины. Меня минула эта проблема, и я её не исследовала.
– Только в случае Федора и ему подобных, согласись, страх вовсе ни при чем.
– Там другие рычаги давления срабатывали. И часть из них – непомерное восхваление ребенка и выпячивание одних качеств и замалчивание или принижение других.
– Вот так и мельчает мужское племя! – беззаботно закончила Инна серьезный разговор, подчеркнув тем самым его неисчерпаемость.
– Германа недавно встретила, – сказала Инна. – Совсем седой стал, но все такой же красивый. Анекдот про него вспомнила: «Если оставить Геру между двух девушек-красавиц, он не повернется за всю ночь ни к одной из них. Как Буриданов осел».
– Прелесть!
– Анекдот?
– Гера. Умница, удивительно порядочный человек, прекрасный отец. Простой, естественный, без закидонов. С таким легко.
– Толстой говорил, что «сильные люди всегда просты». Я бы добавила: «и умные». Помню, удивил меня, казалось бы, наивный вопрос Германа. Он спросил смущенно: «Что тяжелее: в большой теннис играть или белье стирать?» Мы с ним в тот момент на корте разминались. Я ответила со смехом: «Разве ты встречал такую дуру, которая, бросив ракетку, вскричала бы радостно: «Ах, побегу домой, там же меня стирка ждет!» Теннис – это игра, удовольствие! Скачешь себе с восторгом, с азартом. Ты в другом, далеком от быта мире! А в ванной… надо, надо, надо».
– О жене беспокоился. Он, наверное, в то время только женился и пытался установить для себя меру своей помощи в домашнем быту.
– Разве не о себе? Я тогда ещё добавила, мол, пока ты сам не попробуешь стирать, гладить, мыть пол, вставать ночью к больному ребенку – все женские трудности будут для тебя под грифом «секретно» и ты никогда не будешь понимать проблем жены и ценить её труд. И это несмотря на то, что теоретически ты хорошо подготовлен. Хвала твоим родителям.
– Находясь рядом, я бы отсоветовала тебе ему советовать. Он и так слишком хорош, хоть в рекламу помещай.
– И в рамку на стену. Ничего, переживет. Никогда не помешает мужчине, даже такому идеальному, напомнить о его обязанностях, – заупрямилась Инна.
Лена не стала спорить.
– Странная штука – любовь. Возьми хотя бы Витю. Жену его на работе все злючкой считали, даже стервочкой, а он её обожал, не замечал ни жесткости, ни вредности. Говорил о ней только в превосходной степени. Ты бы видела, какую он прекрасную автобиографическую книгу написал! И в каждой строчке – она, его любимая, неповторимая, единственная. Сам себе внушил такую любовь или она сумела его околдовать?
«Готова думать о ком угодно, только бы не о себе», – подумала Лена.
– Где ты видела Виктора?
– В первом НИИ на юбилее Сани. Я именно там вдруг впервые задумалась над тем, как все-таки много значит для человека коллектив, в котором он работает. Почти половину жизни мы в нем проводим. Знаешь, приехали преподаватели, аспиранты, инженеры, начальники и младший персонал. Никого не забыл Санечка, особенно стариков, которые давно на пенсии. Многих я не видела двадцать-тридцать лет. Вокруг было лавина тепла и восхищения! Я пьянела от прекрасного общества, от встречи с людьми, которых в свое время уважала и по-своему любила. Понимаешь, эти люди на всю жизнь остались верны друг другу. Это было так трогательно!
Представляешь, вошла в зал. Все обнимаются, что-то радостно сообщают, фотографируются, маленькие подарочки в память о встрече дарят. Шум, гам, смех.
Смотрю, стоит незнакомый мне мужчина. Невысокого роста, сухощавый. Внутренне зажат, насторожен. Ни к кому не подходит, и к нему – никто. Первое впечатление, что впервые попал в эту компанию.
– Как новичок в незнакомый класс, – комментирует Лена.
– Кто он, думаю, этот «инкогнито»? Муж, не рискнувший без сопровождения отправить молодую жену на сход или, может, новый начальник, вынужденно приглашенный, чтобы влиться в коллектив? Меня будто кто подстегивал с ним поговорить. И я в несколько свободной манере и чуть вольным тоном – он нисколько не противоречил общей легкой атмосфере зала – сказала, что не припоминаю, с какой он кафедры.
– Непростительная вольность для трезвой женщины говорить с незнакомым мужчиной тоном избалованной особы. А как же придворный этикет?
– Я реально была опьянена встречей. Думаю, с высоты моего «преклонного» возраста я могла себе позволить некоторые флуктуации в поведении.
– Любишь экспериментировать?
– Шокировать. Это больше по моей части.
– Незнакомец не раскололся?
– Растерялся, пробормотал что-то уклончивое. И тут я предположила, что это новый проректор, который получил должность и приступил к работе всего неделю назад.
– Чутье не подвело тебя?
– Не ошиблась.
– Железная логика. И почему это тебе его не представили? – рассмеялась Лена. – Теперь он