Реквием

всего, по подсчетам ученых, за годы антиалкогольной кампании почти полтора миллиона человек сохранили себе жизнь. В восемьдесят седьмом году было повышение рождаемости до уровня 2,2 ребенка на женщину. Папы перестали пить, и мамы не боялись, что могут родить от них неполноценных детей.
А курить наши ребята в один день бросили. Так сказать, пример молодежи показали.
– Я вот об Ане подумала. Наверное, её положительное клеймо можно разглядеть на всех её учениках, и особенно на подопечных детдомовцах. Вся ее жизнь на них закольцована. Для некоторых из них много хорошего начиналось и заканчивалось школой.
– Скажешь, Аня счастлива одиночеством? На манер монашки? – удивилась Лена.
– Не Богу молится. На детей. Она всегда стояла за помощь бескорыстную и необязательную, за ту, что не по указке и не на показ. И, тем не менее, она не пользуется благосклонностью начальства. Почему им не нравился её патронаж, кому она мешает?
– Для многих «излишне здравомыслящих» людей её поведение – полная шизофрения. К тому же детдома – закрытые заведения. Отсюда дополнительные сложности и проблемы, – объяснила Лена.
– Совсем не простая наша Аня. И в друзья никому не навязывается. А помнишь, что она представляла собой, когда мы с ней только познакомились? Забитая была, стеснительная, даже дикая какая-то. Смешная. Даже теперь, в её то возрасте, у неё на макушке торчит этот милый задорный хохолок. Зря я её того… поддразниваю. Но ведь не со зла. Так, брёх пустой. Это как чесотка: чешется и чешется, отвязаться невозможно.
Благодаря любимой работе Аня перенесла все тяготы своей одинокой жизни, получила наконец квартиру, приличную пенсию и, наверное, собиралась пожить в свое удовольствие, отдавая себя только детдомовским детям, не горбясь, без робкой оглядки на начальство, никого не страшась, ни от кого не завися… Хотела стать той, кем она была в душе: прямой, независимой, откровенной, трезво мыслящей, чтобы говорить, что думает, с сознанием своего человеческого достоинства. А тут перестройка.
И всё равно не потерялась в этой жизни. В девяностые сберегла свою душу, свой неиссякаемый оптимизм. И до сих пор делится с детьми своей любовью, утверждает, что жизнь прекрасна во всех её проявлениях. Это перед нами, взрослыми, она позволяет себе ныть и стонать.
– Несомненно, в ней присутствуют элементы благородства, великодушия и компоненты… положительной упёртости. Не по наглому уверена в себе. Мне кажется, она лучше многих из нас чувствует особую прелесть нашего возраста – время отдавать накопленное.
– Как ты думаешь, ученики донимают, доводят Аню? Её некоторая беспомощность, непонимание юмора, должны являться предметом их насмешек.
– Она же с детдомовскими детьми работает. Они другое ценят, – ответила Лена.
– А Жанна пребывает в состоянии завидного душевного покоя?
– Пожалуй. Её стабилизатор – вера, религия.
– А Лёнчика помнишь?
– Лёнчика?
– Забыла? Добро пожаловать в клуб склеротиков. Из-за кучи химий я уже лет десять как в нем состою, – рассмеялась Инна.
«Скачут наши мысли, ни на чём долго не задерживаясь. Какой стресс на этот раз подтолкнул Инну к бездне? А может, в прошлый раз не долечилась? Почему она молчит об этом?» – недоумевает Лена.
– …Учителя наши были истинными деревенскими интеллигентами. Нам передавалась их одухотворённость, – сказала Инна.
– Не Кант, Ленин стоял на их книжных полках.
– Вряд ли они его открывали. А когда я в гости к одноклассникам ходила, то портрет Ленина и иконы у многих рядком на стене висели.
– Это и есть образ России.
– Правильно говорят, неходкая деревенская суть хранит незыблемость жизни на земле.
– С этим я могла бы поспорить. Жизнь в деревне более консервативна, течет медленнее, но все равно меняется. Я сорок с лишним лет подряд приезжала в деревню и не замечала отличий, в последний приезд не узнала родной край, даже нашу школу и улицу не смогла самостоятельно найти.
– Учителя наши много хорошего в нас вкладывали. Учили поступать обдуманно. Верили в любовь. В театр хоть раз в год старались попасть. В город для этого выбирались. Культпоходом это называлось. Женщины самые лучшие платья надевали, прически делали. Мужчины брючины поверх голенищ сапог выпускали по-городскому. Феерия счастья! А каких учеников воспитывали и поднимали до уровня, в то время неслыханного. Помню, окончила школу, и охватило меня ощущение того, что навсегда ушло в прошлое что-то очень теплое, доброе. Математичка, физичка – золотые были люди!
– …Мне было восемь лет, когда мои пальцы впервые коснулись пианино. Я осторожно прошлась по клавишам, послушала их звучание и сразу сказала себе: мне не осилить инструмент, и вообще, музыка – это не моё.
– Почему? – удивилась Инна.
– Я почувствовала, что если даже буду очень стараться и много трудиться, мне всё равно не удастся воспроизвести те прекрасные мелодии, которые звучат в моей голове. А именно ради них я хотела бы познать хотя бы азы музыкальной грамоты. Может, я интуитивно поняла, что у меня нет музыкального слуха. Но музыку-то я все равно неистово люблю. Наверное, бывает внутренняя музыкальность, которая не вырывается наружу.
– Или некому было ее оттуда выудить.
– А вот желание рисовать и писать книги не получило во мне отторжения. Удивительное дело: судьба выбор предпочтений мне самой предоставила. На мое усмотрение.
– То-то кое-кто и в пятьдесят никак не мог решить, стоит ли брать в руки перо или нет, – подколола подругу Инна.
– А в шахматы я после шестого класса больше не захотела учиться играть. Поняла, что достигла потолка своих возможностей и потеряла интерес к ним.
– Самолюбивая была. Не могла позволить себе позориться, проигрывать.
– Я переживала, что не способна к шахматам, к умственной игре и видела в этом свою ущербность.
А ты здорово играла. Пальму первенства держала. Мальчишек громила. Я восхищалась тобой.
– А ты стреляла великолепно. На соревнованиях не имела равных даже среди пацанов. Не отважились они с тобой вступать в борьбу. Признаться, я тоже немного завидовала тебе. Помнишь, в шутку просила уделить от твоих талантов самую малость.
– В меткости не было моей заслуги. Для меня стрельба было игрой, я