Любовь моя

творчестве, то все очень просто: от мыслей отпуска не бывает. Как уйти от самой себя?
— …Драматург Володин писал: «Стыдно быть несчастливым».
— А можно иначе сказать: «Неловко быть счастливее других».
— И сразу между вами видна разница.
«Девчонки и в этой области надеются сделать открытия? Только часто новое оказывается повторением старого», — усмехнулась Лена, прикрыла усталые глаза и… будто начала медленно растворяться в пространстве по типу какой‑то химической реакции.
— …Глупость всё это несусветная, — возмутилась Инна и судорожно сглотнула слюну. — Что‑то я проголодалась. Надо бы подзаправится. Пряники, печенье, вода с сиропом и без — это уже банкет! Аня, не сочти за труд, подтолкни ко мне вазу. Я не дотягиваюсь, а встать мне лениво. Молодчина, Кира, расстаралась, наготовила всяких приятностей для гурманов. Аня, угостись. Божественно вкусно!
— Спасибо, — ответила та, двигая вазу.
«Глупость? Что Инна имела в виду? Наши с ней разговоры? — Мнительность и обидчивость обступили Аню. — Мелочи всё это», — решительно успокоила она себя.
*
— …Сначала романы узнаваемы, потом признаваемы. Следующий этап для талантливых произведений — стать достояние мировой культуры, — речитативом пропела Инна.
— Как много надо, чтобы талант состоялся! — Аня вздохнула так, будто привередливая судьба ей самой перекрыла кислород, не дав развиться врожденным способностям. — Риту притягивает грустное. Оно и понятно. Когда пишешь о проявлениях человеческой души, всегда присутствует немного меланхолии. Но сейчас требуется оптимистичная литература.
— Не хочет сладким кормить. Ох, эта мне ее временами неизбывная мрачность! Она заменяет ею глубину произведения? — язвительно предположила Инна.
— Время кует авторов и героев. — Лена поспешила загасить не померещившийся ей, явно намечающийся спор.
— Цель у Риты прекрасная: пробудить в читателях нравственные чувства и прежде всего сочувствие, утвердить благородство, чтобы они могли преодолеть в себе пошлость и злословие. Она мечтает, чтобы в людях проснулась внутренняя сила, увеличился масштаб души. И тогда в них всё положительно срастется, — восторженно «запела» Аня.
— Рита сама в своей жизни стремится к идеалу и тащит за собой остальных? Но какой же идеал без радости? Зря старается, не достучится. Ей стоит поискать другой, запасной, более эффективный вариант влияния на людей? — спросила Инна.
— Начну с того, что ты не справедлива к Рите. Один — гений стиля, другой — гений видения; кто‑то умеет выражать радость, кто‑то печаль. Людям свойственно больше грустным делиться.
— Не стоит это качество возводить в ранг всеобщего, — заметила Жанна. Она только что вышла из полузабытья. — Людям важно, как преподнесен грустный материал. Надо, чтобы не в лоб.
— В лоб больнее — усмехнулась Инна. — По себе знаю.
— Раз ты спрашиваешь, значит, тебя Ритины книги трогают. Или ты споришь, не удосужившись вчитаться? Тогда вспомни Данте. Никто не упрекнет его в приверженности к страданиям и жестокости, хотя изображенные им события ада поражают ужасом, красотой и эстетикой. У него даже сама структура текста — аналог готического собора, устремленного ввысь. Там все просчитано с математической точностью. (Вот и Жанна проявила себя хотя бы на прошлом материале.) Его «Божественная комедия» — это беспощадная поэма о Боге и вере, о ненависти и возмездии. Автор учит отвращению к греху, утверждает, что злой должен страдать, виновный обязан пройти путь очищения, стать самим собой, но не злорадствовать.
— Умным людям всё это известно, а глупым — неинтересно, — фыркнула Инна.
— По мнению Данте, самый тяжкий грех — богоотступничество.
— А я поняла, что предательство. Данте нашел Иуду в последнем круге ада, — не согласилась с Жанной Аня. — Объясни, за что твой Бог наказывает и без того несчастных самоубийц? Разве они заслуживают ада? Им и на земле жилось невыносимо тяжело. В аду их истязали гарпии. Проклятые, они были обречены на вечные страдания!
— За то, что они попирали свободную волю, которой Он их наделил.
— Так они и выбрали…
— Они должны были сопротивляться искушению убить себя, раз Бог назначил им жить.
— Получается, за непослушание? А разве меньшие грехи похоть, гордыня, алчность?
— Ой, не знаю, — растерялась Жанна. — В смятенном состоянии духа Данте исследовал грехи человеческие во всех их проявлениях. Ужасающие подробности увиденного овладевали его умом и сердцем. Его волновала судьба человечества и своя собственная. «Чем больше грех, тем больше возмездие», — понимал он. Фурии мучили еретиков, чтобы те раскаялись. Они проходили очищение огнем за сомнения в христианских догмах. Гневливые в аду грызли и рвали друг друга. А любовники крутились в вечном вихре разрушительной силы как в центрифуге. Их любовь превращалась в пламя ада. Ужас!
— А прекрасная Беатриче, его муза, для Данте была символом благочестия и спасения, — подсказала Аня. А Вергилий…
Разговор между подругами тек естественно, гармонично, но невозможно было понять, в какое русло он направится в следующий момент.
— Данте искал корень мирового зла, его источник, в человеке, призывал перерасти в себе греховное, очиститься и жить без гнева и страха. Он встретил в обители величайшего зла сатану, князя тьмы Люцифера, изгнанного в ад за неподчинение Богу и пожирающего там самых подлых проклятых. В противовес божественному теплу он излучал жутчайший холод. Но более устрашающим в дьяволе было отсутствие интеллекта! Вот это меня поразило, — сказала Аня.
— Во многих культурах грешники горят в кострах возмездий, а Данте более изощренно нафантазировал! Мы любим острые ощущения, потому и читаем Данте, хотя не религиозны и сомневаемся в бытии после смерти. Можно подумать, что мы другого мнения о грехах. А сам‑то автор тот еще был ходок, потому и не относил прелюбодеяние к числу особенно наказуемым грехам, — язвительно заметила Инна. — Но как он был божественно ироничен, когда топил в дерьме своих врагов!
— А Беатриче просила у Бога помощи в любви, — подсказала Жанна.
— А что еще может просить женщина? Остальное в ее власти. Все сумеет, все преодолеет, — серьезно отреагировала Аня.
— Рита тоже, как Данте словно бы с натуры пишет, а на самом деле фантазирует. И тоже с учетом своего жизненного опыта? — не удержалась от презрительной реплики Инна.
— Спорь со мной, но попусту не перебивай, — рассердилась Аня.
— Инна, тормози, — тихо попросила Лена. — Иногда мне проще решить самую трудную задачу или доказать сложнейшую теорему, чем понять ход твоих мыслей.
— Данте — как и коммунисты — хотел привести человечество к счастью, выступал за свободу и справедливость, размышлял, как должно быть устроено человеческое общежитие, ратовал за создание единой мировой духовной монархии, объединенной одной религией, — напомнила Аня. — Кстати, насчет религии. Если есть Бог, то Он один над всем Мирозданием — ведь все в мире подчинено единым законам, — почему же люди не понимают такой простой мысли? Бесятся, воюют за «своего» Бога. Каждая религия себя во главу ставит. История религий — история конфликтов, противоречий и подтасовки фактов.
— Представляю, какой хаос творился бы в мире, если бы каждый из Богов, придуманных людьми, стал дергать за свои «веревочки»! — рассмеялась Инна. — А мне импонирует, что Данте отказывал Папе в земной власти. Считал, что земной владыка должен быть независимым от церкви. Пусть монарх отвечает за свое, Папа — за своё. Мол, спасение души — религиозная доктрина. Он предложил такую схему: монарх, плюс Папа, плюс пророк — представитель народа. Данте себя пророком видел, считал себя избранным. Утверждал, что все эти три ипостаси друг друга не замещают. И чего это трио могло бы натворить?.. У меня дурные ассоциации…
— Не надо, — попросила Лена.