Любовь моя
— И опять со мной случилось так, как не бывает ни с каким нормальным человеком.
— Может, ты напрасно расстраиваешься, и твои тексты были не так уж плохи и без шлифовки? Это ты своим чутким нутром…
— Что ты говоришь! Книга — не сценарий к спектаклю. Издал — и всё, ничего не вычеркнешь и не вставишь. Нет права на ошибку. Представь себе: веду я линию рассказа, достигаю его кульминации, закрепляю ее… И вдруг именно этот кусок пропадает. И тогда отсутствует накал темы, чувствуется ее незавершенность, рассказ кажется бледным, вялым, неубедительным.
— Например.
— Вот писала я, допустим, о пьянице, об его издевательствах над детьми, женой и заключила очерк неприглядной статистической информацией. А теперь ее нет в книге, и события в неблагополучной семье остались частным, редким случаем… А ведь задумывался как проблемный, в масштабах страны.
— Теперь я знаю кухню создания твоих книг для взрослых. Сварганила скелет или, допустим, сруб дома, а потом занялась евроремонтом, стала начинять его разными разностями, чтобы читатель не только видел перед глазами описываемую тобой картину, но и слышал ее, чувствовал все нюансы, включая запахи. Ты стремишься создать текст, обращенный не только к нашему пониманию, но и к обонятельным, вкусовым и тактильным рецепторам. А в книгах для детей, помнится, ты без корректив обходилась. Свои «первобытные», первородные, не редактированные мысли с листа сразу в издательство отправляла.
Инна не иронизировала. Ей хотелось убавить накал Лениных эмоций. Ее обеспокоила бледность лица подруги. Она обратила внимание на нервную дрожь пальцев, сжимавших уголок простыни. И в потухших глазах подруги мелькала какая‑то болезненная обреченная беспомощность. Всей душой сочувствуя Лене, она подумала с нежностью: «Все хорошее, что можно сказать о человеке — все это о тебе, о моей лучшей подруге».
— А вот тебе пример другого рода. Веду я жесткий диалог и тут чувствую, что требуется моим героям маленькая разрядка в виде веселого случая из жизни. Я его включаю. У меня в прошлое лето часто случалось лирическое настроение, возникало яркое мощное вдохновение и веселое или насмешливое так и выскакивало из меня. Эти вставки, как светлые лучики в пасмурную погоду, как улыбки детей среди грустно настроенных взрослых. И представляешь, все они тоже исчезли! А в результате произошла потеря ироничного подхода персонажей к своим проблемам, нарушилась цельность впечатления, возникла сухость текста. Одни стоны и жалобы.
Читателям это нужно? Мне эти крупицы вкраплений особенно жаль, так как юмора и веселого в книге итак было не слишком много. Трагическая нота преобладала. И вдруг эта странная поломка в компьютере… И восполнить не могу! Ты же знаешь мою нынешнюю память. Она как испорченная электронная схема всё в мозгу мгновенно обнуляет, стоит мне перенести событие на бумагу.
А за этот год радостное вдохновение на темы книг ни разу не посетило меня, не осветило мое сознание. Юмор возникает, если душа радуется, поет и восхищается, или когда жизнь хотя бы дает свободу выражения себя. А я, ты же знаешь… всегда в тисках. Было конечно, но совсем другое, связанное с семьей, с внуком, потому что этот маленький человечек многое определяет в моей нынешней жизни.
— Судьба наказывает нас, исполняя не все наши желания, — философски заметила Инна.
— Редактируя, я впервые обнаружила, что слова в предложениях я почему‑то часто в другом порядке расставляю, нежели принято. Может, потому что мое детство прошло на границе России с Украиной? Пришлось методично исправлять нарушения, — пожаловалась Лена.
— Напрасно. Такой способ письма характерен для тебя. Я обратила на него внимание, когда знакомилась с твоими книгами для детей.
— Надо же! — удивилась Лена выводу подруги. Они надолго затихли, потому что умели интересно и наполнено молчать, прекрасно понимая друг друга.
*
— Лена, как тебе удается передавать свои чувства, всю их наполненность, так чтобы до самой печенки пробирало? — задумчиво произнесла Инна. — Даже я, циник, некоторые особенно грустные моменты вношу в скрижали моего сердца, если они вводят меня в почти гипнотический экстаз. Это результат генной эстафеты или Всевышний тебя одну в вашем генеалогическом древе одарил этим качеством?
А эта твоя новая книга больше о следствиях, чем о причинах? В каждой судьбе придется персонально разбираться? Не все плохие герои плохие, не все хорошие — хорошие. Да?
Инна отвлекала подругу.
— На мой взгляд, у меня крепкая эмоциональная память, вот я и насыщаю рассказы мелкими интересными деталями, разносторонне характеризующими героев. А есть еще память сердца… — ответила на первый вопрос подруги Лена.
— Примитивные люди будут снисходительно искать в твоей книге скабрезные подробности, а умные — удачные эстетические мысли, неординарные суждения.
— Новая книга о женской душе. А если бы она была только о мужчинах, ты бы к ней проявила больший интерес? — пошутила Лена. Но глаза ее оставались грустными.
— Что‑то у меня воображение разгулялось. А ну, их, этих сраных мужиков! Не к ночи они будь помянуты.
Но и грубостью увести подругу от ее саднящей проблемы Инне не удалось. «Не сработала хитрость старого факира». Лена уже «раскрутилась», раскачалась и не могла не говорить о своей боли, о своей неудаче.
— Даже теперь, перед запуском книги в интернет, я не могу восполнить утерянные правки, потому что не в состоянии восстановить написанное ранее. Черновики я уничтожала, чтобы не захламлять рабочий стол. Там скапливались залежи папок с еще необработанной информацией.
Я старалась ежедневно, если позволяло здоровье, по два-три часа работать за компьютером. Я выкраивала не только часы, подчас минуты из своего плотного графика жизни, чтобы внести ту или иную интересную деталь. Часто среди ночи мне в голову приходили идеи, и я не могла заснуть, пока не сяду за компьютер и не запишу. Если бы у меня были силы, я готова была работать над книгой десять, четырнадцать часов в сутки!..
И все прахом! Я будто симпатическими чернилами редактировала. Понимаешь степень моего стресса, когда я обнаружила потерю кропотливой эмоциональной работы целого года?! Представляешь, сколько было внесено и тут же утеряно блоков вставок, фраз, уточнений, даже отдельных слов, делающих повествование более ярким и насыщенным! Я добавляла, убирала, подчищала.
— «Слова катая по ухабам строк…».
— К тому же в тексте из‑за потери некоторых фраз оказывались бессвязные или не очень понятные фрагменты, нарушался смысл и точность выражений. А когда компьютером из текста изымались строки, отмеченные вдохновенной завершенностью… — Лена закрыла лицо руками. — В них же концентрация мыслей и чувств! Помню, писала я что‑то очень важное о дороге к храму… — мне не так много нравится из того, что я пишу, — но подобных строк мне до слез жалко. Они как откровения… Я силюсь, но не могу их воспроизвести в своей памяти. Они как всплески волн, как лучики с небес — вспыхнули в сознании и пропали. Я бы их запомнила, если бы, мучаясь, долго и нудно придумывала, но они возникали непроизвольно. Подобные золотники не каждый день являются автору. Именно такие фразы и рассуждения украшают или подводят итог каждого отдельного сюжета.
Как минимум страниц триста вставок и поправок пропало. Это тебе не сплошной текст. Целый рассказ проще восстановить или заново написать. Хотя, написанное повторно, обычно получается менее эмоциональным. Первые выплески чувств у меня всегда бывают ярче. Теперь открываю изданную книгу, просматриваю текст и вижу: здесь неплохо, а тут он какой‑то пустой, словно выхолощенный, отдельные места плоско звучат. В них не чувствуется настроение персонажей. Они какие‑то пунктирные, мерцающие. И мне жутко стыдно. Я же как‑никак писатель. Уж сколько месяцев прошло, а я всё не могу окончательно оправиться от стресса и приступить к полноценному редактированию следующей книги. За всё это время вдохновение только один раз накатило, когда я писала рецензию на понравившуюся мне книгу.
— Не проливаешься мыслями, как радостным теплым летним ливнем, все больше нудной осенней моросью? Понимаю, у тебя внутри свой камертон. Кому что, а тебе только бы себя покритиковать.
— Лучше я сама, чем другие.
— Перебори себя. Абстрагируйся от предыдущей