Любовь моя

с церковью?
— С верой в сказки, — ответила Аня. — Мне только что пришло в голову: В западной Европе с детских лет молятся на распятое мертвое тело Христа. Они каждый день видят его страдания. Этот момент в их религии ключевой? Она несет им страх смерти? В ней культ смерти? Мне кажется, в Греции христианство легкое, жизнерадостное. Там церковь вытаскивает из людей положительные эмоции? А в ликах наших святых я не вижу радости. Почему?
Жанна промолчала.
— Некоторые старые и больные люди обращаются с молитвой к Богу, чтобы не чувствовать себя одинокими, — тихо заметила Лена. — И в церковь за этим же приходят. За теплом, сердечностью и пониманием, а еще за общением.
— Знаю. Это психотерапия. Истина в милосердии, оно — часть культуры человека, показатель, одна из позитивных характеристик общества. Но его я в церкви не нашла, — сказала Аня. — Милосердие по отношению к кому? Посадить в тюрьму преступника — это милосердие по отношению к людям, которых он терроризировал. И это справедливое возмездие. А какое милосердие к себе ждет в церкви бандит, вор?
— Религия всегда содействовала обеспечению связи времен и поколений, — сказала Лена, не желая выслушивать лекцию еще и на тему справедливости.
— Но целовать руки? Виданное ли дело! А что этот поп своими руками делал перед ритуалом? Может, онанизмом занимался, — с какой‑то тайной гаденькой ухмылкой, понизив голос, предположила Инна. — Но тут же снисходительно добавила:
— Понимаю, виновата. Я должна исходить из презумпции невиновности.
Аню передернуло. Ноздри ее брезгливо дрогнули. И все хорошее и правильное, до этого сказанное Инной, сразу выветрилось из ее головы. Осталось одно недоумение и раздражение от пошлых слов сокурсницы. А Жанна гневно посмотрела в сторону Инны, потом отвернулась к стене и подумала: «Нет, все‑таки ад и монстры в нас самих. Какая же Инка злонамеренная! Лена, наверное, не услышала подругу, иначе «подрезала» бы ее за пакостливость».
На какое‑то время в комнате воцарилась такая плотная мучительно-болезненная тишина, будто кто‑то огромный, но невидимый сжал ее в своих мощных злых ладонях.
— К иконе прикладываться? И больная старуха, и ребенок… Антисанитария, — придя в себя, продолжила Аня. — Я преклоняюсь перед талантом великих художников, восхищаюсь и буквально благоговею перед некоторыми их картинами религиозного содержания. Но когда передо мной примитивная икона-штамповка, выпускаемая сотнями тысяч, как‑то не получается стать перед нею на колени. Не волнует такая икона меня ни как произведение искусства, ни как символ веры, ни как окно в другой мир, через который мы будто бы общаемся с Богом. А вознесение постов до уровня подвигов? Мол, это внутреннее самоочищение, во время которого человек духовно возрождается. Проблемы желудка связали с высокими материями? Лучше бы лекцию о здоровом образе жизни прочитали народу. Я ей больше доверяю.
Ладно, на это можно закрыть глаза. А исповеди? Человек отвечает за свои грехи, в зависимости от их величины, в первую очередь перед собой, своей семьей и перед обществом. Светский суд решает: виновен он или нет. Бог вершит — если вершит — свой суд без посредников. А по какому праву священник прощает виновного, отпуская грехи? Он обыкновенный человек и часто не менее грешный, чем его прихожане. Он тоже может быть слаб духом, завистлив, корыстен. Мало ли как переплетаются в его душе добро и зло, Бог и Дьявол. Эти категории в человеке не разделенные, не разведенные как полюса магнита, не поляризованные. Они есть в каждом из нас, только в разных долях. Иногда человек из обыкновенного слабака на глазах превращается в ничтожество, а потом и в предателя… Вообще‑то дьявола не существует. Люди не выдерживают искушения злом, завистью, деньгами. И если в ком‑то есть зло, то это его выбор. Даже любовь не меняет человека, потому что это тоже эгоистичное чувство. Она только предъявляет характер.
— Может, это верно только для мужчин? — осторожно предположила Жанна.
— Предавали ли женщины Христа? Не знаю. А Иуда и апостолы не раз это делали, — суровыми фразами закрепила свою «тронную» речь Аня. — Что, Жанна? Всё в твоей душе всмятку?
— Не испугала, озадачила. Если люди будут считать, что зло в человеке — его естественное состояние, то весь мир полетит в тартары.
— В отношении зла надо быть категоричными: обязательно с ним бороться, выметать себя, — твердо сказала Аня.
— Каждый день воевать? Испепелимся раньше времени, — усмехнулась Инна.
— Да, вот еще что. Правда тоже не абсолютна. Вверять священнику себя и свою душу, исповедоваться перед ним, по меньшей мере, глупо, — закончила тему Аня.
Инна поделилась:
— Перед первой операцией соседка потащила меня в церковь причаститься. Доставшаяся «ноша» была слишком велика для меня одной. Мне хотелось разделить ее все равно с кем. И я согласилась. Денег я вбухала со страху! А там нет кабинок для исповеди. Все стоят в одной очереди. Со стыда сгореть можно. Говорить прилюдно? Это же таинство! Мне сразу расхотелось исповедоваться. Да и священник был нетерпелив, страшен и гневлив. И вот шла я домой и думала: «Если все люди, как утверждает церковь, изначально грешные, кому же тогда в рай попадать, в эту прекрасную вечность? И Христос тоже не всегда и не во всем был праведным. Для меня исповедоваться — это как пройти через врата очищения, что‑то существенно поменять в себе, снять страх заблуждения… Нет, мне такой религиозный мир не нравится. Нас социалистический кодекс чести лучше, честней воспитывал».
— Может, тебя в больнице спасали не только прекрасные врачи, но и твой ангел-хранитель, который во время операции стоял в твоих ногах или зависал над тобой с расправленными крылами? Если явление нами не изучено, это совсем не значит, что оно не существует. Лена, твое мнение, наверное, тоже не всегда совпадает с общепринятым в среде интеллигенции? — схватилась Жанна за соломинку. Но, не увидев желаемой реакции, добавила:
— Перед психологами тоже исповедуются.
— Во-первых, один на один и Бога не вмешивают. Там наука, — возразила Инна.
— Подход и методы разные, но суть одна — успокоить, обнадежить человека и получить за это деньги, — усмехнулась Аня.
— Аннушка, не устаю тобой восхищаться! Если бы мы могли отмотать энное количество лет назад, то увидели бы, как Василий Блаженный ходил голый, бил палкой по церквям и целовал дома грешников, — рассмеялась Инна.
— Ой, мне поплохело! (Из словаря прошлых или нынешних детдомовцев?) — тихо воскликнула Аня.
Это нелепое слово несколько ослабило напряжение момента, и Инна более спокойно обратилась к Жанне:
— Василий Блаженный причислен к лику святых. Судя по всему, «гуманист ожесточенного времени» не иначе, как протестовал против зарвавшейся церкви. Как тебе такая версия?
— Не исключаю. Но нам не понять священные безумства великих мучеников. К святым с обычной меркой нельзя подходить. Они — создания царства Духа, — ответила Жанна.
— Странное дело, если великий ученый погибает во имя Родины, народа и во имя науки, он для церкви — никто. Если неверующий человек всю жизнь живет честно и бескорыстно помогает людям, он тоже ей незаметен. И в рай он не попадает, потому что вне церкви нет спасения. (Но ведь если крещеный, значит, уже в лоне церкви?) А когда священник или монах что‑то там хорошее сделает — так сразу святой. Я бы поспорила, кто для Матери-Родины и народа ценнее, кто более бессребреник. Я бы конструктора космических кораблей Королева в первую голову в число великих мучеников и праведников занесла. Во время войны, церковь для «укрепления» своих рядов сразу человек пятьдесят к лику святых причислила из числа пострадавших от власти. А может, в семнадцатом году, когда Тихон возглавлял Церковь?.. Склероз проклятый всё перепутывает в голове, — засмущалась Аня.
— Что это за религия, если нет гонений и горящих глаз отступников и заступников! — И тут не смолчала Инна. — От религии ждать нам больше нечего, всё уже было.
*
— Автор книги явно хочет прославиться, возвеличиться, а ведь гордыня для его сана служителя Богу недостойна