Вкус жизни

опустошенная. Долго мне не удается изгладить впечатление, произведенное несчастными детьми. Они такие ласковые… такие жалкие…
Жанне вспомнился старенький тихоня-сосед, его горькие пьяные слезы: «Для кого жил-копил? С собой не унесешь…»
– Не надо о грустном, – попросила она. Слезы стояли в ее глазах.
– Я верю, что добро в природе людей, – тихо сказала Эмма.
– Из наших сокурсников кто-нибудь, – она оглянулась, нет ли рядом Лены, – кто кроме Лены взял ребенка из детдома? – спросила Алла.
– Трое бездетных. По два сына вырастили, внуков имеют. А недавно Света, дочка Кати, под опеку двух девочек взяла. Все нервы за два года вымотала, пока оформила документы. Не рискнула она сразу удочерить.
– Опека – тоже один из способов помочь обездоленным, – сказала Аня. – Все лучше, чем ничего. Как правило, если жена не может родить ребенка, семья рушится, а если муж не способен иметь детей, они берут малыша из детдома.
– Не факт, – не согласилась с ней Мила.
«Инне нечего горевать, она троих племянников помогала сводной сестре поднимать, когда та развелась», – вспомнила Кира.
– Почему Аня не родила себе ребенка, пусть даже вне брака? Как говорится, ей сам бог повелел, – тихим шепотом спросила Жанна у Риты.
Та ответила также очень тихо:
– Ей нравился один учитель, но он побоялся, что Аня ославит его или заставит платить на ребенка алименты. Не поверил в ее порядочность.
– А почему не взяла ребенка на воспитание?
– Посчитала, что за заботами об одном ребенке не сможет сполна отдавать себя остальным подопечным.
– Она не обманулась в своем выборе?
– Похоже, нет. Когда дети повисают у нее на руках, она выглядит такой счастливой! Я думаю, что она еще успеет подобрать себе «внучку» и осчастливить ее.
      Жанна обратила внимание на то, что в комнате нет не только Лены, но и Инны. Она накинула на голову шарф и вышла на площадку перед квартирой. Никого. Спустилась двумя этажами ниже. Инна стояла под лестницей, ссутулившись, обхватив себя руками за плечи и уткнувшись головой в угол, как наказанный ребенок. Она плакала. Жанна увидела бесконечно несчастную, слабую, очень постаревшую женщину. Сердце ее дрогнуло и заныло, к горлу подкатил жесткий комок.
Лена одной рукой обнимала за талию вздрагивающую, безвольную подругу, другой промокала носовым платком перекошенное, зареванное, в черных подтеках туши лицо и что-то тихо, ласково говорила. Но приступы старательно подавляемой истерики следовали один за другим. Рыдания прорывались сквозь крепко сжатые зубы. Инну трясло.
…Теперь Лена сжала Инну в объятьях и прижалась к ее лицу своей бледной щекой, по которой тоже бежали горькие слезы. Они стали общими, как их беды. «Такая сильная, неустрашимая, и вдруг… Инне, как никому другому, нужны любовь и сочувствие. Она так одинока, а мы на нее… как с цепи сорвались».
Жанне стало неловко… Будто в замочную скважину подсматривала. Она тихонько вернулась в квартиру.
Вожди
Лиля опять загрустила:
– Все мы родом из Советского Союза. Но прошлого не вернешь, приходится приспосабливаться к новым условиям жизни, к другим типам людей. Новое знание легко воспринимается, когда сознание к этому готово, а нам меняться уже не с руки. – Она вздохнула и пригладила свои красивые рыже-седые волосы, забранные в пучок, заколотый скромной «бабочкой». – Я, наверное, отношусь к тому слою особо упертых граждан, для которых пусть даже основательно проржавевшие коммунистические идеалы до сих пор наполняют сердца гордым ветром любви и надежд. Я осталась одной из тех, как теперь говорят, странных идеалисток, порождением ушедшей в прошлое социалистической реальности.
– Восторгаешься тусклой советской жизнью? Ты до сих пор в бездумном самозабвенном трансе, в идеалистическом помрачении? – наигранно удивилась Инна.
«Никак не может отрешиться от прошлого. Никому еще не удавалось в него вернуться. Чего понапрасну его ворошить? Выводы мы давно уже сделали. И не нужно нам ничего доказывать», – недоумевает Лена.
– Почему это тусклой! Наши студенческие годы пришлись на конец пятидесятых и шестидесятые, – продолжила свою вдохновенную речь Лиля.
– Мы апофеоз свободы ставили выше благополучия, – закончила за нее фразу Инна. – Только каждый человек готов за свободу дать разную цену.
– Мы успели получить глоток свободы, и этого заряда нам хватило на всю жизнь. Наши души, взращенные людьми, очищенными войной, были восторженны и романтичны. Мы исходили из того, что человек по природе добр. И как эстафету поколений передаем это знание детям и внукам. Нашей религией была любовь. Наши судьбы были гармонично срифмованы с судьбой страны. Материальный статус никого не волновал. Мы жили скромно и приблизительно одинаково и не знали, что где-то бывает иначе.
– А теперь нас трясет, как трясет всю Россию, – сказала Инна.
– Мы начинали свою трудовую жизнь при том социализме, когда энтузиазмом были охвачены и верхи, и низы, когда происходило полное слияние личного и общественного, особенно хорошо понимаемого нами, детдомовцами. Разве чеховская философия беззаветного труда – и физического, и духовного – как основа светлого будущего не верна? Нас не водили на помочах, у нас был выбор. Во всяком случае, мы не чувствовали себя на обочине жизни, были дружны и единодушны, отстаивая право жить без вранья. Нам все было по плечу! А по-твоему, получается, что «мы никто и звать нас никак».
– А теперь началась новая Россия!.. Ах, как славно дышалось в эпоху потепления! Ха! Захватывающее погружение в иллюзии. Продолжай, не сдавай позиций. Только многие идеи Хрущева оказались сплошной профанацией. А потом опять началось оболванивание. Во избежание недопонимания спрошу: и существование зла нам было знакомо только по книгам? Ты до сих пор живешь «в пространстве отражения былого величия». А нынешняя перестройка для тебя – изматывающее событие? – поспешила сделать ехидную вставочку Инна.
– Не надоело насмехаться?.. Зато теперь мы думаем о том, чтобы не перегрузить злом человеческие души, чтобы не узнали наши внуки, почем фунт лиха, – тоскливо продолжала Лиля.
– Монолог