Вкус жизни

говорю! Занозой в душе была для него семья. Она казалась ему символом всего, что он ненавидел. Его бесила моя долго длящаяся жертвенность и стремление к ясности, справедливости. Я чувствовала его откровенное неприятие даже к ребенку. И он ему мешал. А расходиться не хотел. Не было у него потребности в душевном тепле. Не воспитано оно в нем, поэтому и отзывчивостью не отличался. Для него было достаточно комфорта, чтобы кормили его, обихаживали. И к чему только клонилось его сердце?.. Кто сам не страдал, тот и другим не умеет сострадать.
«В Рите невероятная нежность прекрасно сочетается со строгостью и решительностью», – отметила про себя Лена.
– …Потом задумалась. Свою ли жизнь проживаю? Зачем она мне такая? И подала на развод. Сам бы он этого не сделал… Я отталкивалась от своего понимания счастья. Собственно, дело здесь даже не в этом… у него какое-то безотчетное желание возвышенной неземной любви. Он не мог представить свою любимую в халате… и себя простым, не великим… То, что лишено тайны или хотя бы чего-то нового, интересного, недостойно его. Доходило до абсурда… гурман, лизоблюд.
Поняв это, я, конечно, первое время пыталась ему подыгрывать, но ему еще было необходимо совершенно новое лицо… Если у человека не возникает сердечной привязанности, о чем еще можно говорить? У такого самая великая любовь стоит слишком мало. Такому важна только игра. В семье легко и быстро удовлетворялись любые его желания, и это не ценилось, – говорила Рита, смущаясь, пряча скорбный взгляд, с трудом подбирая подходящие слова. Казалось, в ее черных глазах была вся боль и все бессилие несчастливых в браке женщин.
– Ничего себе! Ошеломляющее откровение, – опешила Лена.
– Ну, это уж заскок. Он сексуальный маньяк? – недоуменно спросила Жанна.
– У каждого свои причуды, – презрительно фыркнула Инна.
– Кто слишком много страдает, у того чувства должны атрофироваться, а ты до сих пор с ума сходишь, – догоняя первую мысль Риты, эхом отозвалась Аня.
– Проще умереть, – возразила Инна.
– А ему, судя по всему, стыдно не было, и он никогда не давал нравственной оценки своим действиям. «Чувство вины? А что это такое?» Вот и разошлись наши стежки-дорожки. Не нужны мне были его подачки. Я хотела его целиком, полностью. Раз грешишь, принимай на себя последствия: не бесись, не угрожай, не привередничай… Как катком по мне прошли годы моего первого беспросветного замужества. За что мне такое? За то, что любила? Ты, Инна, как в воду смотрела, предрекая такой конец. На самом деле осечка у меня с ним вышла. Но он хоть был умным, интересным. В нем было что-то невыразимо привлекательное. Не сексуальность, нет. Пожалуй, умение нешаблонно выражать свои мысли. Цены бы ему не было, не будь он беспардонным лжецом и распутником… (Она сказала это достаточно жестко, чтобы внести полную ясность на счет своего мнения, однако в то же время и мягко, чтобы это не выглядело как нанесение обиды некоторым из присутствующих.) Боже мой, сколько же тупых, бездеятельных, примитивных мужчин встретила я на своем жизненном пути! Много больше, чем глупых женщин.
– «Великая» история любви. Это же апокалипсис в отдельно взятой семье. И какие невидимые канаты притянули вас друг к другу, можно только гадать. Твой рассказ не укрепляет стремления к супружеской жизни. Если любовь воспринимать как неизбежное страдание, так зачем она тогда нужна? Может, проще, не задумываясь о высоких чувствах, справлять физиологическую потребность в сексе и все? Такое часто предлагается в западных фильмах, – вздохнула Лиля.
– Осенила замечательная идея! Время от времени тебя посещают гениальные мысли! Развела руками чужую беду, утешила! Растрогала донельзя. Ни к селу, ни к городу такие замечания… и так этого «доб-ра» кругом навалом, – взбунтовалась Жанна.
– Завести любовника? Чтобы после секса он по привычке холостяка уходил к себе домой? Нет, я бы хотела засыпать и просыпаться в объятьях мужчины, – сказала Рита.
– А я бы и сейчас не против. Не могу отказать себе в удовольствии, – то ли в шутку, чтобы подразнить подруг, то ли серьезно сказала Инна.
– Ну-ну. Дружно сняли очки, оба положили зубы в стаканчики… и вперед! – расхохоталась Мила, вызвав дружный смех подруг.
«Ну и финтифлюшка эта Инна», – молча удивилась Жанна.
А Инне хоть бы что. Она с равнодушным видом продолжила свои рассуждения:
– Собственно, у меня, Рита, тоже были схожие с твоей ситуации. Но меня голыми руками не возьмешь, мои мужья быстро получали по заслугам, – твердо заверила она. (Не утерпела, чтобы не проанализировать услышанное на свой лад.) – Можно подумать, мужья эти знали себе цену. Ха, только из чего она складывалась, они сами не понимали.
– Хоть и невелики были твои потери, но разорванные нити души, как ни связывай, все равно ведь болезненными узелками остались на всю жизнь, правда? – то ли уточнила, то ли подтвердила Лиля.
– Ты с детства была затюканная? – грубовато-искренне спросила Инна, словно не слыша вопроса Лили, обращенного конкретно к Рите.
– В детдоме я была слишком хилой, чтобы верховодить, вот и приходилось включать соображалку.
– А любовь ее отключила?
– Похоже на то, – улыбнулась Рита.
«Когда я вижу одиноких женщин, у которых много в характерах мужского, и одиноких мужчин с женскими качествами, то невольно приходит мысль, что иногда деление по типу пола должно происходить по способу существования, а не по физиологическим признакам», – про себя усмехнулась Лена.
– Рита, ты ревновала мужа? – негромко спросила Жанна. – Ну… это когда сама себя ввергаешь в безотчетный ужас, демонизируешь реальность, когда чувства достигают прямо-таки клинической остроты, когда осознаешь мучительный роковой тупик… ну, так, чтобы до умопомрачения…
– Ну и тему ты вбрасываешь, нечего сказать! – неодобрительно закрутила головой Инна, словно прогоняя неприятные мысли, в один миг горьким потоком хлынувшие из ее памяти.
Эта реакция не укрылась от внимательного взгляда Жанны, и она «сняла свой вопрос с повестки дня».
Галин нежный голосок вдруг прорезался:
– Бывало, в общежитии