Ночь упавшей звезды (СИ)
"Эй, отложи топор живей,
лей, дождик, лей,
ко мне приблизься, пожалей,
лей, дождик, лей.
И поцелуй меня в уста,
кругом такая красота,
ну что же ты, скорей..." -- напела я хрипловато, смутилась, потом вскинула голову и ответила на бормотание мевретта:
-- На здоровье. Поправляйтесь скорее. И тренируйтесь на статуях, тогда четвертая уцелеет. Или пятая там...
И захихикала, опустив лицо к кирасе. А потом звучно чихнула. Все, годится. И взялась за сапоги.
-- А они там только целовались? -- огорчилась Темулли. -- Не, так не интересно. Я, вот, слышала одну песенку про некроманта... -- она зарумянилась.
Мевретт покраснел еще сильнее, словно превращался из лилии в розу; Люб разулыбался, а я строго посмотрела на остроухую:
-- Нет, они не целовались. Девушка занималась полезной природоохранной деятельностью, а потом просто исчезла, потому что дровосек, как вы его зовете, давний, ей не нравился. Вкусы элвилин и людей слишком различны, чтобы они могли быть вместе.
Я отложила сапоги и стала оглядываться в поисках клейморы. Нашла ее у стены и, сидя на подоконнике, занялась полировкой клинка -- дело неспешное и не требующее сосредоточения. Петь мне расхотелось.
Темулли посерьезнела.
-- И ничего они не различны, -- она тряхнула зеленой головой. -- И вместе они быть могут. У меня папа -- человек...
-- Извини, не знала, -- с досадой буркнула я. -- Хотя исключения только подтверждают правило. И вообще, нам что, больше поговорить не о чем, как о... тьфу, о нежной страсти? Лучше расскажите последние новости. Можете мне не верить, но я не знаю о вашем мире вообще ничего.
Тему поерзала, подперла коленками подбородок:
-- Так я ж уже рассказывала. Новость у нас одна -- война будет. Скоро. Вот победим кругло... давних -- и наши народы станут свободными. А меня, вот, воевать не пускают... -- она сердито нахмурилась и стрельнула глазами в Мадре.
-- Я бы тебя пустила, -- протянула я зловеще. -- Ты любого врага в пол дня язычком ухлопаешь.
-- Я из лука стрелять умею, -- оскорбленно вскинулась Тему и сникла: похоже, вспомнила некий определенный лук... родовой. -- А на мечах драться меня папа не хочет учить...
-- Тему, -- Люб потянулся и робко погладил спутанные зеленые волосы подружки, -- мой папа вернется -- можно будет его попросить... Он мевретт и наиглавный военный командир.
-- Да знаю я... -- девочка вытерла глаза.
Я оглядела худенькую гибкую фигурку Темулли:
-- Научиться владеть мечом несложно, только вот... тебя просто раздавят в схватке... и... это очень... противно... на самом деле. Отец тебя правильно жалеет.
Мне вдруг вспомнился взгляд первого, убитого мною. Я передернула плечами. Знобит... Или это оттого, что вечерний холодок заполз в открытое настежь окно?
Темулли подошла ко мне и ткнула пальцем в грудь:
-- Мне нужно. Ты не поймешь. Мне нужно отомстить. А из лука -- не то. Я хочу видеть их глаза.
Я заглянула в кошачьи зрачки странной девочки:
-- Может быть, не пойму. Но я не хочу, чтобы ты пожалела потом о своем выборе.
Уложила клеймору на ковер и взялась за ножи и точильный камень. Тихое "вжихх" наполнило комнату.
Неужели на свете нет никого, у кого бы не нашлось отравленного ножа в сердце? Кто просто жил бы и радовался этому миру, солнечному лучу, просвечивающему сквозь зелень листьев, голубому небу за окном?
Я отвернулась от комнаты и локтем смахнула слезу. Мертвые не плачут.
-- Бедный папа... -- тянул свое Люб. -- Сандра вон тоже на мечах драться хочет... Сандра-Талька Цмин -- это моя сестра, -- мальчишка зачем-то опять взглянул на потолок. Любовался дивной резьбой? -- Подмастерье-менестрель, вот... Из Венисской школы менестрелей. Между прочим, тоже рыжая... Ой!
В распахнутое окно влетела растрепанная пятнистая птичка с красными бровками и задорным хохолком, зависла, игнорируя закон всемирного тяготения, над плечом мевретта, пискнула и оставила на его синей тунике белое пятно. Мевретт неожиданно ловко поймал нахалку; будто кусок сыра, сжал в кулаке. И, пошатываясь, ушел в спальню. Дверь за его спиной словно захлопнуло ветром. Хотя, чтобы захлопнуть такую тяжелую, требовался, по меньшей мере, ураган.
-- А чего это было?
-- Летавка. Они письма носят.
-- Любо-овные...
Темулли откинула за спину зеленые спутанные волосы и толкнула меня под локоть:
-- Не реви. Я же не реву. И ты не реви. Поняла?
Вот дура! Ну кто толкается, когда в руке нож... клинок скользнул по точильному камню и наискось вонзился в ладонь, выйдя с другой стороны, окрасившись кровью.
-- Мгла, -- выругалась Темулли и, ухватив мою руку, прижала сосуд. -- Вот балда. Не умеешь с ножом обращаться...
Второй рукой она принялась нашаривать в рукаве платок.
Люб подбежал, взглянул на мою руку и присвистнул:
-- Сегодня не ваш день, видимо...
Я с яростью выдернула нож:
-- Нечего под локоть лезть!!
Что угодно: ругаться, зубами скрипеть -- только не орать перед глупыми детишками и этим... лилейным мевреттом. Может, он и не заметил? У себя взаперти...
-- Сама ты... -- отозвалась Тему, наконец, выуживая платок и зажимая рану. -- Если руки трясутся, нож не бери...
Она сердито сдула со лба прядь и уже как-то виновато спросила:
-- Сильно больно?
-- От тебя у любого руки затрясутся, -- прошипела я. -- Я тебя выдеру.
Перекинула девчонку через колено и от всей души шлепнула пробитой ладонью. Отпечаток на ее попке остался что надо!
А у меня в глазах потемнело.
Спихнув Тему с колен, я здоровой рукой нашарила в сумке зелье, выдернула пробку зубами и облила рану с двух концов. Зелье зашипело, кровотечение остановилось. Пока не началось снова, я обмотала ладонь бинтом и затянула узел, помогая себе зубами.
-- Если... если ты еще раз сунешься под нож... -- рыкнула я на Темулли, -- никакой тебе войны! Замуж -- и точка!
-- Дура, -- вне себя от праведной ярости крикнула Темулли, кубарем скатившаяся на пол и растиравшая пострадавшее место. -- И я еще тебя лечила!! Платок отдай!
-- На, -- я подняла и кинула капризуле платок. Потом вздернула ее за шкирку здоровой рукой и поставила, зажав коленями. -- И если еще раз назовешь меня дурой, я тебе... я тебя... в угол поставлю, вот!!
Млин! Связался черт с младенцем!
Не разбирая дороги, я вылетела в коридор.
-- Да я тебя еще и не так обзову!! -- пискнула мне в спину Темулли и выскочила следом. За ней, удивленно щурясь, но не теряя солидности, показался Люб, громко -- так, что было слышно и мне в коридоре, -- поинтересовавшись у закрытой двери в спальню мевретта:
-- Вы же в порядке, да? Я могу идти?
Рыжему не ответили.
От павшего лучника осталась очень удобная ниша: пустая и темная. Я забилась в нее, усевшись на корточки, придерживая раненую руку здоровой.
Мимо ниши, яростно оглядываясь, перепрыгивая обломки и сбивая факельный огонь, пронеслась зеленоволосая. За поворотом звучно грохнула дверь.
Через минуту, задумчиво сопя, запустив руки в рыжее гнездо на голове, протопал Люб.
Прошли два стражника.
И стало восхитительно тихо.
Но тут, словно чтобы окончательно испортить мне день, из конца коридора донеслись шелест шелка и легкие шаги. Не иначе, какая-нибудь потрясающая элвилинская красотка, из тех, что шлют любовные письма мевреттам с летавками. Да чтоб их всех!
"Только бы не остановилась!" -- взмолилась я, решая тупо молчать: пусть считает меня новым украшением или фамильным призраком элвилинского дедушки...
Так и есть -- красавица в темно-синем платье, с аккуратно уложенными темными волосами. Из прически выглядывают острые кончики ушей. Большие глаза светятся в полутьме.
Споткнувшись об обломки лучника, красавица ойкнула и своими синими плошками уставилась на меня.