Однажды в замке

Поэтому Эдит стояла во дворе гостиницы, безразлично глядя на закат, пока Гауэйн слушал доклад агента о том, что кровати в лучших комнатах уже застланы герцогским бельем (похоже, герцог путешествовал с собственным бельем и посудой).
К тому времени, как Гауэйн вернулся и предложил ей руку, чтобы проводить в гостиницу, ласточки уже садились под крышей, а некоторые стрелой улетали прямо в поля, словно целясь в заходящее солнце.
В отличие от отеля «Нерот», здесь у них были отдельные комнаты: возможно, в гостинице просто не нашлось достаточно роскошного номера для обоих. После горячей ванны, снова почувствовав себя человеком, Эди спустилась в отдельную столовую. Она не могла отделаться от назойливого беспокойства: будет ли сегодня так же больно? Может стоит рассказать Гауэйну про все страхи, прежде чем он придет в ее постель.
Как только они сели за стол, дворецкий Бидл пустился в бесконечные описания чего-то, выглядевшего, по мнению Эди, как пирог с ветчиной, хотя дворецкий выговорил более затейливое название. Когда Бидл ушел, его место занял Риллингз, сообщивший, какое вино будет подано первым.
Лакеи, стоявшие у стены за спиной Эди, казалось, ничего больше не делали, кроме как наполняли ее бокал. Стоило ей сделать пару глотков, как кто-то выбегал вперед и брал бутылку с вином. Это так раздражало, что, когда подали второе блюдо и Риллингз торжественно открыл бутылку токая, Эди отказалась.
– Я бы предпочла воду, – сказала она.
Риллингз нахмурился.
– Вода в подобном заведении скорее всего будет несвежей или вредной, ваша светлость.
Эди вздохнула и взяла бокал с вином. Оно оказалось более сладким, чем она любила.
– Токай изготовляют в Венгрии, – сообщил Риллингз. – Его золотистый цвет получается из токайского винограда, который…
Когда он, наконец, изложил всю историю токайского вина и покинул комнату, Эди отодвинула бокал.
– Гауэйн, почему нам необходимо знать происхождение каждого сорта вина, которое мы пьем? Я бы предпочла не знать, что виноград может быть заражен плесенью.
– Не думаю, что «заражен» – это верный термин. Тот налет, который образуется на ягодах, называется благородной плесенью.
– Мне все равно, благородная она или нет. Я бы предпочла просто пить вино, не выслушивая лекции по поводу каждого сорта.
– Понимаю, – кивнул Гауэйн. – Я попрошу Риллингза давать мне отчет в другое время.
– Еще один отчет. Сколько отчетов ты выслушиваешь ежедневно? Зачем еще и этот?
– Мы заплатили тридцать фунтов за дюжину бутылок этого вина. Если я иду на такие расходы, хотелось бы точно знать, что получаю.
Вся эта история со свадьбой лишала Эди равновесия. Она не могла прекратить наблюдать за собой и своей жизнью. С одной стороны, она сидела за столом с мужем, с другой – наблюдала, как леди Эдит Гилкрист, нет, герцогиня Кинросс обедает с герцогом Кинроссом, пока четыре лакея мечутся по комнате, предугадывая их невысказанные желания. Бидл входил и выходил, дирижируя появлением новых блюд. Герцогиня попробовала кусочек миндального торта и съела пару ложек силлабаба [6]. Потом подали еще одно вино и нежный мусс из цветов бузины.
– Пожалуйста, передайте мои комплименты хозяину гостиницы. Мусс великолепен, – заметила Эдит.
– Я передам повару его светлости ваши слова, – поклонился Бидл перед тем, как выйти.
Эди подняла брови.
– Повар путешествует со мной, – пояснил Гауэйн.
– По-моему, это несколько чрезмерно…
– Я установил этот порядок три года назад, после того как мы отравились и пролежали пять дней – а один грум едва не умер, поев приготовленных в гостинице блюд. И тогда я решил, что это стоит дополнительных расходов на лишнего человека в нашем окружении.
Эди кивнула, глядя в тарелку, на которой красовался герцогский герб.
– Именно поэтому ты путешествуешь с собственным фарфором.
– Совершенно верно. Правда, существует очень мало исследований относительно болезней подобного рода. Но состояние кухни и посуды, несомненно, играет определенную роль.
 
Что ж, вполне логичная и неопровержимая причина, как и для всех обычаев и привычек герцога. Он нуждается в таком количестве грумов, потому что один человек ежедневно выезжает в Шотландию, а его заменяет тот, кто прибывает в Лондон. Управители поместий тоже приезжают и уезжают. Поверенный может понадобиться в любую минуту. Бардолф действительно нужен постоянно…
– Я не привыкла к такому большому обществу, – заметила Эдит. Очень хотелось пояснить, что это ей не нравится. Но она не могла заставить себя это сделать.
Гауэйн представлял собой сгусток энергии. Неудивительно, что он держал своих людей в постоянном напряжении и движении. Его ум работал сразу в нескольких направлениях. Все происходившее имело для него смысл. Имело смысл возить с собой повара, чтобы не рисковать провести еще пять дней в постели…
Проблема в том, что все заранее расписано, включая отношения с женой. Она прекрасно знала, что его огромное тело натянуто, как тетива, и полно желания к ней. Он был в таком состоянии целый день, на протяжении всех разговоров об акрах, пшенице и ловушках на угрей. Каждый раз, встречаясь с ним глазами, Эди видела почти безумие. Неодолимое желание. Но уединение, похоже, было ограничено спальней, да и то после ужина.
– Боюсь, я редко бываю один, – заметил он, угадав ее мысли. – Ты, конечно, можешь составить свое расписание, хотя задача управления большим домом может означать, что у тебя останется меньше времени упражняться на виолончели.
Эдит резко вскинула голову, надеясь, что муж шутит. Но он был абсолютно серьезен. Выражение лица было извиняющимся, словно он начинал понимать важность музыки в ее жизни… но, очевидно, до конца не понял.
Эди никогда не заботилась о таких вещах, как слуги и еда. Правда, Мэри, ее горничная, всегда влюблялась в лакеев и рыдала, когда ее обманывали. Было бы нелегко заменить ее. Она привыкла давать горничной носовые платки и самостоятельно причесываться, пока слушала последнюю романтическую историю. Гауэйн берег каждую минуту. Эди берегла только время на виолончель.
– Я играю на виолончели по три часа каждое утро. И работаю до полудня. – сообщила она. – Я бы работала и дольше, но правая рука устает и нужно отдохнуть. И как ты видел, я часто играю и перед сном.
Он отложил вилку.
– В этом случае, тебе понадобится помощь в управлении хозяйством.
– А кто все это делает сейчас?
– Моя экономка, миссис Гризли.
– Уверена, она прекрасно справляется.
В привычках Эди было позволять людям делать то, что они делали лучше всего, и хвалить их за это. Уже было понятно, что она и Гауэйн – абсолютно разные люди. Он правил – именно правил – огромным поместьем, не упуская даже мельчайших деталей.
– Гауэйн, ты когда-нибудь что-нибудь забываешь?
– Вчера мне пришло в голову, что я забыл лицо своей матери.
В его голосе не было сожаления.
– Я имела в виду факт или цифру.
– Мне повезло иметь такой мозг, который запоминает все. Так что от меня ускользает очень немногое.
Неудивительно, что люди прыгают вокруг него, как стая воробьев, вспархивающих с забора.
– Почему ты не учился в университете?
– Не мог. Отец умер, когда мне было четырнадцать. – Он пожал плечами. – Опрокидывать на сено горничных и глотать виски галлонами было его основным занятием, и времени на на что другое не оставалось. Поэтому все его дела пребывали в ужасном беспорядке. Четыре года ушло на то, чтобы восстановить домашнюю ферму, а некоторые показали прибыль лишь два года назад.
 
Лицо Гауэйна оставалось таким бесстрастным, что Эди вздрогнула.
На нем был темно-серый камзол цвета тумана ранним вечером, отделанный серебряной нитью. Пуговицы застегивались на петли из тесьмы с серебряными блестками. В свете свечей его волосы отливали красным, сверкало герцогское серебро, пока Гауэйн разрезал мясо с привычной экономной грацией.