Журба (Повесть о хорошем человеке)
Ванюшка вдруг хмыкнул, вспомнив, как этот дурак Ванька Шкет назвал царя его соседом. Не забыл, поганец, старую детскую дразнилку Журбы. Это была, как говорят, история с географией…
Семья Журбы переехала на Дальний Восток с Украины, с Черниговщины, очень давно, когда еще самого Ванюшки и на свете не было, а его отцу Евдокиму только шесть лет исполнилось. Мыкался-мыкался на батькивщине безлошадный крестьянин Сергей Журба, целиком оправдывающий свою фамилию [2], вдобавок ко всем своим несчастьям погорел (целая улица в родном селе сгорела) и решил с отчаянья податься вместе с другими такими же горемыками на край света, или, как тогда говорили украинцы, «на зэлэный клин биля велыкого моря», — в Приморскую область.
Сельцо Спасское, которое они облюбовали для жизни, насчитывало тогда, в восьмидесятых годах девятнадцатого столетия, чуть больше десятка дворов. А основано оно было так. Хохлы, выходцы с Черниговщины, приехали сначала в Барабашеву Леваду, потом, движимые любопытством, стали обходить-обозревать окрестности. Совсем как некрасовские мужички, желавшие узнать, «кому живется весело, вольготно на Руси», бродили по области, расспрашивая местных про здешнее житьишко. В Ханкайской долине они оказались в сплошных болотах и, проплутав несколько дней, уже потеряли всякую надежду выбраться на твердь. Но Бог, видать, еще не окончательно от них отвернулся и послал им как-то под вечер удобную для ночлега сопочку. Первым ее узрел некто Дудко, чье имя она и получила. А в честь своего спасения мужики назвали основанное ими неподалеку сельцо — Спасское. (По другой легенде, село стали строить в августе, во время праздника Спаса, — отсюда и название).
Россией тогда правил Александр III. И был у него сын Николай, по молодости беспутный малый, служивший в гвардии. Цесаревич, будущий царь был, что называется, без царя в голове: с неба звезд не хватал и служил больше Бахусу, нежели Марсу. Вот почему папа отправил свое чадо в морское кругосветное путешествие — подальше от балерин и офицерских кутежей, для проветривания мозгов и познаний в географии.
Из Японии его высочество со свитой прибыли во Владивосток. Там он участвовал в числе прочего в торжественной закладке Уссурийской железной дороги. А пока ее не было, до Хабаровска пришлось добираться на лошадях. Великосветский кортеж из 30 экипажей выехал из Владивостока и весь путь до Спасска — 224 версты — проделал за двое с половиной суток. Свежие четверки и верховые лошади ждали наследника во многих селах по тракту.
В Спасское цесаревич и его свита прибыли в ночь на 24 мая 1891 года. Переночевал он, естественно, в самом богатом доме, а утром Николаю докладывают: так, мол, и так, далее ехать нет никакой возможности, потому что река Одарка вышла из берегов и затопила окрестности на три версты.
— Ну, и что же вы предлагаете? — Николай сидел на кровати в лиловых шелковых кальсонах, зевая и почесываясь. Он явно не выспался.
— Либо ждать спада воды, на что уйдет, по всей видимости, несколько дней, либо…
— Нет, нет, — испуганно забормотал Николай, вспомнив ночную духоту и клопов, которые, как оказалось, не признают разницы между знатью и чернью и пьют голубую кровь с неменьшим удовольствием, чем красную. — Я не желаю здесь более оставаться!
— …либо двигаться по затопленной местности, мобилизовав для этого тягловый скот местных селян, — закончил военный губернатор.
— Распорядитесь, голубчик, и побыстрее!
Вместо лошадей в экипажи впрягли волов, но и этого тягла оказалось недостаточно: колеса по ступицу вязли в грязи. Пришлось мобилизовать и спасских крестьян. Коляска с наследником, подталкиваемая дюжими плечами, медленно поползла на север, к Хабаровску.
Дед Сергей Журба, тогда еще не старый и крепкий, в этой грязной работе не участвовал, сославшись на якобы имевшуюся у него «килу», стоял в стороне и ворчал:
— Ось усевся на шию мужику и тепер будет сидеть вик.
В память о посещении Спасского Николаем Романовым одна из улиц была названа Николаевской. На ней и жил Ванюшка Журба. Давным-давно, еще пятилетним мальцом он как-то похвастал перед сверстниками: «А я зато жил с царем на одной улице!» Никто из мальцов не усомнился в этом сообщении, хотя Ванюшка родился в 1903 году, то есть спустя двенадцать лет после пребывания цесаревича в Спасском…
— Эх, и глупыши были! — Ванюшка, впряженный в салазки с кадушкой, полной воды, покачал головой в рваном треухе. — И я хорош: нашел, чем гордиться! Вот если бы сейчас надумал Николашка приехать к нам и заночевать в селе, я бы гранату ему в окошко — р-раз! — только перья от него полетели бы!
Про гранату Ванюшка подумал не просто так: у него в стайке надежно припрятана «лимонка», выменянная на табак еще осенью у односельчанина — фронтовика. И о царе он подумал не просто так, а потому, что знал от отца и деда, что Николай с тех пор, как уехал из Спасского, натворил много кровавых дел: тут и Ходынка, и 9 января пятого года, и Ленский расстрел, и войны — позорная — с японцем и ненужная — с германцем…
Посылкой Ванюшки по воду бабка Евдоха не ограничилась, ей нужно было еще золу вынести на огород, принести дров из дровяника, картошки и квашеной капусты из подполья… В общем, провозился мальчишка до темноты и на митинг не попал. Зато утром улизнул пораньше, когда все еще спали. Забежал к Шкетам, сдернул сонного Ваньку с полатей.
— Пошли в город!
В Спасском «пойти в город» означало пересечь улицу Мельничную, на одной стороне которой село, а на другой — город, выросший из Евгеньевской слободы, которая, в свою очередь, выросла вокруг железнодорожной станции с тем же названием. «Во всей России нет такого места, — гордятся спассчане, — чтобы деревня с городом через улицу разговаривала!»
Мальчишки поравнялись с белым зданием в виде перевернутой буквы Г, ее короткая часть была двухэтажной, а длинная — одноэтажной. В этом доме с прошлого, 1917 года, размещалась Спасская учительская семинария. Шкет мотнул головой в ее сторону и сказал — спросил:
— Может, теперь примут?
Журба нахмурился и промолчал, он и сам подумал об этом, а приятель угадал его мысли. Вообще с тех пор, как Ванюшка узнал, что царя больше нет и грядет какая-то другая жизнь, новая и неведомая, он только об этом и думал. Ванюшка был не только первым и единственным в своей семье грамотным, он еще и отлично учился в местной церковно-приходской школе. Он мечтал стать учителем. Закончив школу, он под диктовку деда написал прошение о приеме его в семинарию. К прошению дед Сергей приложил подношение — пуд меда со своей пасеки. Но не помогли ни отличный балльник ЦПШ, ни великолепный мед. Сказали: нет мест. Несколько часов кряду бушевал дед, бегая по хате, ругаясь и на русском, и на украинском:
— Нема мисця! Як же! С суконным рылом в калашный ряд! Для этого ёлопе, сына богатея Кузьменки е мисце, и для сына заводчика Золотарева е мисце, и для спекулянта Терещенки е мисце, а для крестьянского сына Ивана Журбы нема мисця! Хай бы им грець!
Потом немного успокоившись, обнял внука за острые худые плечи.
— Ну, ничого, хлопчик, ничого! Потерпи трошки! Будет — и чую, скоро — на нашей вулици свято. Я-то, старый, може, и не доживу, а ты обязательно доживешь. Выучишься и станешь учителем!
Это была и дедова мечта. Вот и праздник пришел, и дед дожил. Теперь, конечно, примут Журбу в семинарию. Иначе и быть не может, иначе на кой нужна революция, коли все останется по-старому…
Мальчишки вскарабкались на насыпь. Вот и «чугунка», точнее, Уссурийская железная дорога, которую закладывал царь, а построил народ. Ванюшка помнил ее, сколько себя, и часто ходил сюда просто так, без особой надобности. Она была частью его жизни…
Блестящие полоски рельсов уходили, сливаясь, в неведомую даль, в иные миры. Журба только знал, что вон там, на юге, Владивосток, а там, на севере, Хабаровск — города, в которых он никогда не был. Посланцы этих миров проносились мимо него в обоих направлениях, лишь на несколько минут являя себя захолустной промежуточной станции.