Бросок наудачу

Ну, по крайней мере, все так ощущается, пока я не дошла до дома.
– Мэдисон, это ты?
– Учитывая, что, кроме меня, в этом штате больше ни у кого нет ключей от нашего дома, нет, мам, это не я! – кричу в ответ.
В доме витает аромат стряпни, и сразу понятно – папа готовит пасту. С силой втягиваю носом воздух: его блюда всегда пахнут потрясающе. А вот мамины чаще оказываются… подгоревшими.
– Ты как раз к ужину, – сообщает мама, на мгновение выглянув из кухни. Пока я разуваюсь, она продолжает: – Выбрала себе телефон?
– Ага. С Интернетом и всякими наворотами. – Я не уточняю, что за навороты, поскольку сама еще до конца в них не разобралась. Знаю только, как отправить сообщение, позвонить и открыть Google.
– Отлично.
Она даже не спрашивает, сколько это стоит. Просто рада, что я веду себя как нормальный подросток.
Захожу в кухню с выкрашенными в бежевый цвет стенами, деревянной мебелью и керамической плиткой, а папа как раз раскладывает пасту. Беру тарелку и сажусь за стол.
– Вы закончили переносить оставшиеся коробки на чердак? – спрашиваю.
– Угу, – гордо отвечает папа. Мама несколько дней кряду просила его убрать из комнаты для гостей все старые фотоальбомы и игрушки, оставшиеся с тех времен, когда мы с Дженной были детьми, – ну, знаете, барахло, которое обычно хранится на чердаке.
Мама с папой садятся за стол, и я чувствую, как быстро и сильно бьется сердце. Они еще не заметили пирсинг. Может быть, и не обратят внимания – хотя бы еще пару дней. Или, может быть, все-таки заметили и каким-то чудом им все равно. Не знаю, но сама спрашивать не стану.
– Тебя долго не было, – произносит мама через пару минут.
– Я зашла в кофейню. Нужно было настроить мобильник. Там работает один парень, и ему пришлось помочь мне разобраться.
– Парень? – Мама навострила уши. Я знала, что так и будет.
– Да. Он сказал… ну, он идет в одиннадцатый класс, как и я.
– Правда? Как он выглядит? Симпатичный?
«Да, – приходит мне на ум, – очень симпатичный».
Но я пожимаю плечами и говорю:
– Конечно. Наверное. Во всяком случае, он был очень мил. Сказал, что завтра вечером на пляже будет праздник. Снова в школу и все такое.
– Он тебя пригласил?
Я киваю, но поспешно добавляю:
– Но только по-дружески. Чтобы я могла с кем-нибудь познакомиться перед началом учебного года.
Мне нужно ясно дать понять: это не свидание. Мама с ума сойдет от мысли, что ее дочь, которая наконец-то выбралась из панциря и превратилась в обычную шестнадцатилетку, встречается с кем-то.
– О… – Мама кажется слегка разочарованной, однако затем она добавляет: – Но это же здорово! Судя по твоим словам, он замечательный. Как его зовут?
– Дуайт.
– Дуайт, а фамилия?
– Не знаю.
– А где он живет?
– Где-то здесь, наверное. Не знаю. Я его не допрашивала.
– Вернемся к теме, – говорит папа, указывая на меня вилкой, – что там насчет вечеринки?
– Она будет на пляже. Похоже, просто соберется толпа школьников. Дуайт сказал, что все начнется около восьми.
Родители обмениваются короткими взглядами, а потом папа строго говорит мне:
– Никакой выпивки, Мэдисон, ты меня слышишь? Мы не хотим, чтобы ты пошла на вечеринку и натворила глупостей. Ты не знаешь этих людей, и мне плевать, что они все пьют, а ты – нет.
Я почти уже готова возразить, просто из принципа. Но правда в том, что я слишком воодушевлена этой вечеринкой – настоящей вечеринкой! – чтобы спорить. Поэтому просто киваю, улыбаюсь и говорю:
– Да, конечно. Я все поняла.
Папа тоже кивает и бросает на меня строгий предупреждающий взгляд.
– Хорошо. И можешь вернуться домой к половине двенадцатого.
– А что, если больше никто не уйдет? Что, если вечеринка закончится в полночь или в час? – «Не хочу показаться всем неудачницей», – добавляю я про себя.
– Ты можешь вернуться домой к половине двенадцатого, Мэдисон, – говорит мне мама. – Как папа и сказал, ты не знаешь этих людей, и мы не хотим, чтобы ты оставалась с ними до завтрашнего утра.
– Ладно, – ворчу я, но не слишком воинственно. Комендантский час в половину двенадцатого – это лучше, чем вообще остаться дома.
 
Еще минуту или около того мы едим в тишине, а затем мама говорит:
– Мэдисон, ну-ка посмотри на меня.
Что я и делаю. И ее столовые приборы со стуком падают на тарелку, едва не вываливая пасту на стол.
– Что, черт возьми, ты сделала со своим лицом?
Я не сразу понимаю, о чем речь. Прикусываю губу и чувствую, как сердце уходит в пятки.
– Мы поручили тебе пойти и купить мобильный телефон, а ты пришла домой с… с этим?! – кричит мама. Ее лицо краснеет от гнева. Мама редко злится. Она из тех славных воспитателей детского сада, которые обожают детей. Мы с Дженной всегда знали, что, если уж мама разозлилась, нам придется тяжко.
Однажды Дженна разбила старинную вазу, которую мама унаследовала после смерти бабушки. Это вышло совершенно случайно: Дженна споткнулась и врезалась в стол. Но мама так разозлилась, что наказала Дженну на целую неделю.
Поэтому прямо сейчас мне хочется провалиться под землю, и я уже жалею, что сделала пирсинг.
– Это всего лишь пирсинг, – бормочу я в свою защиту. – Это же не татуировка…
– Что? – кричит папа, скорее потрясенный, чем рассерженный. – Зачем?
– Да, Мэдисон, – кипит от гнева мама. Если бы взгляды могли убивать… – Не хочешь ли объяснить нам, зачем ты так изуродовала свое лицо?
– Не знаю, – бормочу я. От запаха пасты, который показался восхитительным, когда я вошла в дом, внезапно начинает тошнить. – Я просто хотела… Я подумала, что это будет выглядеть круто…
– Ах, Мэдисон, какая же ты глупышка! – произносит мама, и в этот момент весь гнев, кажется, уходит из нее. Она больше не злится, скорее расстроена. Даже сочувствует. Она обмякла в кресле, как тряпичная кукла, словно лишь злость на меня помогала ей держать спину прямо.
Потом мама снова садится ровно и наклоняется над столом, положив свою руку поверх моей.
– Дорогая, я знаю, тебе было тяжело. Я знаю. Это убивало меня. И я знаю, что ты хочешь произвести хорошее впечатление на новых знакомых и завести друзей, но тебе не обязательно делать что-то подобное, лишь бы…
Со вздохом она умолкает.
Мама думает, я сделала пирсинг, чтобы больше нравиться окружающим.
Может, она и права. То есть я считала, что это сделает меня интересной и крутой… Чтобы со мной захотели общаться. Чтобы не сливаться с массовкой. Так что да, возможно, моя мама права – за исключением того, что в момент принятия решения я не вполне понимала свои мотивы. Кто знает? Я сейчас не в настроении заниматься самоанализом.
Открываю рот, собираясь поспорить, но мама перебивает меня:
– Ну, теперь все равно, его нельзя вынимать. Ранка может воспалиться. – Она вздыхает. – Знай, Мэдисон, я от этого не в восторге.
– Знаю, – бормочу я.
Я жду, что она запретит мне идти завтра на вечеринку и, возможно, даже посадит под домашний арест. Меня никогда раньше не наказывали. Но опять же, если бы и наказывали, что бы это изменило? В Пайнфорде, пока все остальные ходили по вечеринкам, я все равно сидела в своей комнате.
Но теперь, при мысли, что впервые окажусь под домашним арестом, я слегка паникую.
А потом мама спрашивает:
– А ты уже думала о том, что наденешь на эту вечеринку? – И вот тогда я начинаю по-настоящему паниковать.
В тот же вечер звонит Дженна, и примерно через десять минут папа кричит мне:
– Мэдисон, Дженна хочет с тобой поговорить!
Я вытаскиваю наушник из левого уха и наклоняюсь к тумбочке, чтобы взять вторую трубку.
 
– Привет, Дженна.
– Пирсинг в носу, да? Должна признаться, Мэдс, я от тебя такого не ожидала. Мама совсем не рада этому. – Она смеется. – Но ты молодец. Бьюсь об заклад, это выглядит сексуально.