Прекрасный инстинкт (ЛП)

— Ни капельки. Но если это для меня, то, вероятно, я способна на поцелуй куда-нибудь.
— Это для тебя. — Он протягивает мне высокий стакан с апельсиновым соком. — Крепко поцелуй меня в губы, и, возможно, у меня найдется парочка болеутоляющих в другой руке, — он наклоняется, восхитительно сморщив губы.
— Ближе, — хныкаю я, отказываясь встретиться с ним на полпути, потому что это потребовало бы необходимости двигаться.
Он сокращает расстояние, мягко касаясь моих губ, протягивает руку и раскрывает ее, что вызывает у меня облегчение.
— Подумал, что ты можешь быть воспаленной. Мне жаль, что тебе больно, но…
Звонок моего телефона из другой комнаты прерывает Кэннона, и он поднимается, чтобы его взять, в то время как я проглатываю таблетки и полностью выпиваю весь стакан.
— Неужели? Это потрясающе, Кон.
Он возвращается, все его лицо сияет, что бы там Коннер не сочинял на другом конце провода.
Вот теперь я двигаюсь, вылезая и сдергивая с вешалки два полотенца. Одно я оборачиваю вокруг себя, другим оборачиваю волосы, и тяну свою маленькую горячую руку к телефону.
— Дай мне.
— Кон, твоя сестра умирает, как хочет поговорить с тобой, поэтому я передаю телефон ей. — Пауза. — Я тоже по тебе скучаю, — с серьезным видом отвечает он, краешки его губ слегка опускаются вниз.
— Приятель! Как ты? Я так сильно соскучилась по тебе! — я кричу практически на одном дыхании.
— У меня все очень, очень хорошо, Бетти, очень хорошо. Я скучаю по тебе. Как там мои рыбки? Здесь так много рыбок, они большие, но они не подплывают ко мне.
Я хватаюсь за сердце и проглатываю слезы, действительно чувствуя боль в груди. Я очень сильно скучаю по нему, но еще больше меня задевает полнейшее счастье в его голосе.
— Твои рыбки в порядке, приятель.
Я бросаю взгляд в сторону Кэннона, и он наклоняет голову, чтобы скрыть свой смех. Я не проверяла проклятых рыб ни разу, а они, как известно, не обладают крепким здоровьем и долголетием. Дерьмо!
— Чем вы занимались?
— Ничем, только поплавали один раз. Мы только что приехали, сестра. Папа хочет поговорить с тобой. Пока!
— Коннер? — кричу я, чтобы задержать его, но безрезультатно.
— Коннер, оставайся рядом с Лаурой! — вопль моего отца разрывает мои барабанные перепонки. — Прости за это, Элизабет, он слишком возбужден, чтобы продолжать разговор. Я уверен, что он перезвонит тебе, когда успокоится.
— Буду признательна. Итак, у вас, ребята, там все хорошо. Все остальное в порядке?
— Вообще-то я хотел обсудить с тобой телефонный звонок, который я получил от своего адвоката. Время подходящее?
Я обвожу взглядом все вокруг, понятия не имея в поисках чего, но Кэннон находится прямо возле меня, и, обнимая меня за талию, ведет к кровати, чтобы я села, и сам взбирается на нее рядом со мной.
— Да, подходящее, — наконец отвечаю я, напрягаясь, чтобы мой тон звучал более уверенно.
— Замечательно. Что ж, как я сказал, Дэмиан позвонил мне касательно полученного им звонка от мистера Моррисона.
Тишина.
— Элизабет?
— Да?
— Ты меня слышала? — спрашивает он, его раздражение очевидно. — Хорошо?
— Хорошо, что? Какой вопрос я пропустила?
Он шумно вздыхает, а затем прочищает горло.
— Элизабет, насколько я понимаю, у Коннера всплыли в памяти своего рода воспоминания, и ты бы хотела подвергнуть его психологическому обследованию?
— Нет, — огрызаюсь я, — нет, я бы не хотела делать такое по отношению к нему. Честно, звонок моего адвоката был необдуманным, и я не давала на него разрешения. Я до сих пор точно ничего не решила.
Так же быстро, как моя спина стала неестественно прямой, рука Кэннона оказывается на ней, поглаживая и немного ее расслабляя.
— Успокойся. — Он наклоняется и шепчет мне в свободное ухо, поцеловав в висок. — Вдох для меня, — он ждет, когда я вдохну, — выдох для себя, детка.
Тяжело выдохнув, я целомудренно киваю, давая понять, что мне уже лучше… потому что у меня нет ни единого сомнения, что этот вопрос будет следующим.
— Но, — я благоразумно продолжаю разговор со своим отцом, — да, я бы хотела больше узнать о воспоминаниях Коннера, и это единственный способ.
— Единственный способ для него, чтобы вспомнить? — насмехается он, переполненный снисходительности. — Чепуха. Ты имеешь в виду, что это единственный способ, который можно использовать против меня. Элизабет, я знаю, что ты не веришь и не доверяешь мне, осмелюсь сказать, что ты ненавидишь меня, но ради Коннера, я должен попросить тебя не подвергать его такой инвазивности. Даю тебе слово, дочка, ничего, что может вспомнить Коннер, не отразится на мне плохо. Ты травмируешь его без всякой причины.
Я хватаю бедро Кэннона и несколько раз сжимаю руку, словно вытягивая из него силу, чтобы впитать в себя.
— Элизабет, скажи мне вот что, чего именно ты хочешь? Какова твоя конечная цель в этой миссии по выяснению фактов?
— Спокойно, — бормочет Кэннон рядом со мной, прикасаясь своей рукой к моей. По-видимому, он может слышать, что говорит мой отец; это не удивляет, но шокирует, как я вообще последую его совету.
— Я бы хотела знать, каким образом Коннер получил травму и быть уверенной, что человек, ответственный за это, по-прежнему не находится рядом с ним. Я бы хотела знать, почему скончалась моя мама и убедиться, что виновный в этом умрет медленной болезненной смертью.
Я поворачиваюсь в сторону Кэннона, ожидая улыбки одобрения, а вместо этого натыкаюсь на хмурый вид.
Какого черта? Я же говорила это монотонно и спокойно!
— Ты пойдешь на компромисс, Элизабет? Если ты согласишься остановиться и не подвергать Коннера исследованиям, словно лабораторную мышь, я соглашусь рассказать тебе немного о состоянии твоей матери, а также после нашего возвращения сесть с тобой и твоим братом, чтобы всем вместе поговорить.
— Зачем бы тебе делать это? Что ты от этого получишь? —резко бросаю я.
— Возможно, в конечном счете, немного спокойствия. Я устал, Элизабет. Устал бороться с одним ребенком, чтобы увидеться с другим. Устал от того, что ты презираешь меня. Устал дарить всю свою любовь, на которую способен, детям Лауры, потому что моих собственных никогда нет рядом. Но превыше всего этого, дочка, я устал от мысли, что тебе больно, что твоя жизнь наполнена гневом и озлобленностью. Теперь ты подросла; я могу обсудить с тобой куда больше.
— Ты умираешь?
— Лиззи! — я вздрагиваю от замечания Кэннона.
— Прости, — бормочу я в телефон, — я просто имела в виду, что ты, я о том, что ты другой, будто пытаешься повернуть время вспять или что-то в этом роде.
Я украдкой смотрю на Кэннона, и он подмигивает мне.
— Как хорошее вино, люди имеют склонность с возрастом становиться лучше. Мой отец, — он вздыхает, — все считают его добрым, уважаемым, рассудительным джентльменом, которым он и является, сейчас. Но когда он был моложе, когда я был моложе, он был самым подлым сукиным сыном, с которым ты бы никогда не захотела встретиться.
Он весело смеется.
— Элизабет, я признаю, что был отвратительным отцом. Я был так занят погоней за статусом и богатством, что утратил свое самое великое сокровище. И я был самым худшим мужем, каким только может быть мужчина. Твоя мама, — его голос отдаляется, и я слышу, как он громко и резко прочищает горло, — Анна была прекрасной женщиной, и самым большим ее недостатком было слишком доброе сердце. Чем больше я отдалялся, поглощенный заботами, тем глубже она впадала в депрессию. Я наблюдал, как ее дух медленно умирает, и ничего не предпринимал, надеясь, что она напилась или приняла успокоительные, прежде чем мне пришлось бы выслушивать придирки и крики. И когда она, в конце концов, сломалась, я предпочел воспользоваться этим, как оправданием поиску компании других женщин вместо того, чтобы спасти ее. Я был обманщиком, паршивым человеком, единственной причиной смерти твоей матери. Я всегда буду сожалеть об этом, Элизабет. Я лишил тебя счастливой семьи и твоей мамы.