Прекрасный инстинкт (ЛП)

  
«Прекрасный инстинкт»
 
С. Э. Холл
 
Автор: С. Э. Холл
Название: «Прекрасный инстинкт»
Переводчик: Даша Г (пр – 5гл), Ирина Ч (с 6гл)
Редактор: Лена В
Вычитка: Надежда Е, Lisi4ka
Обложка: Pandora
Оформление: Lisi4ka
— Сегодня мы собрались здесь, чтобы оплакать смерть и прославить жизнь Анны Кристины Кармайкл. Она была...
Резкий удар локтем в живот пугает меня, вызывая боль, отдающуюся вверх по телу.
— Коннер, — шепчу я в предупреждении, сжимая его бедро. — Сиди. Неподвижно.
Его большие, кристально голубые глаза расширяются от удивления. Мой резкий тон, очевидно, его напугал. И настолько сильно, что слезы начинают скапливаться в его глазах, и я мгновенно жалею о своем поступке. Я вздрагиваю, ненавидя, что причинила ему боль, на самом деле ненавидя даже наше пребывание здесь и собственные слезы. Но, чёрт, мы должны пройти через эти похороны с высоко поднятой головой. Она бы хотела этого.
— Может, вывести его на открытый воздух на какое-то время? — шепчет мне на ухо Джаред, сидящий слева от меня и сжимающий мою липкую, безжизненную руку.
Джаред Фостер. Что бы я делала без его непоколебимой, безусловной дружбы? Вместе с его братом Реттом и моим, Коннером, у меня есть три самые важные и теперь единственные причины жить и быть сильной. Их мне более чем достаточно и, наверное, они лучше того, что я заслуживаю. Я отвечаю ему быстрым покачиванием головы и благодарной улыбкой, а затем наклоняюсь вперед, чтобы схватить брошюру, оставшуюся с прошлой недели, и маленький карандаш из коробки со спинки передней скамьи.
— Держи, приятель, — я подталкиваю Коннера локтем, демонстрируя соответствующее давление. — Нарисуй мне картину.
Я протягиваю ему эти инструменты для отвлечения и шепчу.
— Прости. Я люблю тебя.
Его губы, слегка надутые из-за моего замечания, распрямляются в непосредственной детской улыбке, которая немного избавляет меня от чувства вины. Вот бы найти что-нибудь, способное также отвлечь и меня. Мне нужен собственный чудесный мини-карандаш, позволяющий забыть, где я и почему я здесь. Но нет, я абсолютно точно осознаю, где я, чувствую удушливый, застоявшийся воздух, едкий запах старых денег и обмана.
— Я нарисую маму, ладно? — этот внезапный вопрос заглушает бормотание пастора, и теперь все смотрят на него осуждающими взглядами, самый суровый из которых принадлежит нашему отцу. Уважаемому члену совета, обернувшемуся со своего места перед нами, хмуро смотрящему исподлобья.
Я поднимаю руку с указательным пальцем, опущенным вниз, и вращаю им по кругу, молча побуждая старика развернуться к чертям на место, а затем, используя ту же руку, но другой палец, с недовольством машу им его личному помощнику. Да, пафосная, распутная секретарша сопровождала отца на похороны моей матери, так что задумчиво растирала его спину всю службу. И ни один взрослый человек в этой переполненной комнате испорченных выскочек не имеет ни капли смелости для того, чтобы сказать пару слов об этом. Или, возможно, спросить, почему дети погибшей Анны Кармайкл, женщины, о которой вы должны были беспокоиться хотя бы чуть-чуть, раз уж вы здесь, сидят во втором ряду за кусками задниц? Я бы назвала их всех трусами, но трусость означает отсутствие мужества, чтобы противостоять тому, что вы считаете неправильным. Это слишком щедрый комплимент для тех, кем они являются на самом деле — пустыми, запрограммированными сосудами чистого зла, больше не способными отличить хорошее от плохого.
— Да, приятель, — я похлопываю брата по ноге и ободряюще улыбаюсь, — нарисуй маму.
Когда пастор спрашивает, есть ли желающие подойти и сказать пару слов, я с нетерпением жду, затаив дыхание. Мои мышцы натянуты, словно струна, и мое шестнадцатилетнее сердце все еще наивно надеется, что отец встанет и скажет что-нибудь.
Конечно же, нет. Мои надежды разрушаются так же быстро, как и появляются. Кроме того, все остальные растворились в светских беседах.
Проглотив отвращение, я отпускаю руку Джареда и встаю, чтобы сказать что-то для мамы, когда один из моих ангелов — Ретт — говорит мне.
—Я сделаю это.
Он проскальзывает между скамьями и нашими ногами и гордо проходит вперед. Он занимает трибуну с чувством собственного достоинства. Осанка Ретта и вызывающий огонек в его глазах не оставляют у всех собравшихся места для сомнения — ему есть что сказать. Он встает рядом с подставкой, на которой стоит портрет моей матери. Прекрасный снимок, сделанный еще тогда, когда мама улыбалась во все лицо. Ее пронзительные голубые глаза, точно такие же, как у Коннера, светились изнутри, замечая абсолютно все. Мой милый Ретт… он совершенно неуместен здесь. Он слишком добр: обладатель нежной души, парень, пишущий стихи и прислушивающийся к зову сердца… естественно, что его родители и другие дураки, живущие в городе сплетников, уверены в том, что он гей, и этим они ежедневно пытаются усмирить его дух.
Ретт прочищает горло и смотрит прямо мне в глаза. В его взгляде я замечаю неприкрытую ярость.
— Когда Бог создавал женщину, он имел в виду мисс Анну. Она всегда заботилась о нас — педиках, — он смотрит на своих родителей, — об их братьях-неудачниках, — Ретт бросает Джареду ухмылку, — и любила своих удивительных детей больше всего на свете. — Его лицо на мгновение мрачнеет, когда он смотрит на меня и Коннера. — У нее было больше денег, чем у кого-либо в этой комнате, но она хотела того, что невозможно купить за деньги. Поскольку невозможно купить любовь и честность тех, кто должен отдавать это добровольно.
Мой отец вздрагивает в своем кресле, но Ретт пригвождает его взглядом.
 — Это не помогло защитить ее детей от зла, и я чертовски уверен, что не сможет больше купить наше молчание. Ты больше не сможешь навредить ей и причинить боль, потому что там, куда она ушла, нет места для таких, как ты. Все вы, жалкие ублюдки, будете гнить в аду, который я представляю, как обитель, в которой вам самое место. Так что, лучшие из Саттона, вы все вместе можете поцеловать ее, меня и ее детей в задницы и идти на хрен!
Его руки взмывают в воздухе с поднятыми вверх средними пальцами, он размахивает ими как босс, пинает трибуну и спрыгивает прямиком в средний проход. Ретт с ноги распахивает входную дверь и уходит. Безоговорочно, это его лучшее выступление.
— Для меня что-нибудь осталось? — глубокий, хриплый голос за моей спиной нисколько не пугает меня. Я слышала, как он шел, его шаги дико громкие, так что моя оборона была наготове. Сегодня Джаред проснулся либо с повышенной храбростью, либо с амнезией, разговаривая со мной в стиле «все супер» и явно не подготовился к очередному раунду с раздраженной Лиз. Я надменно разворачиваюсь к нему, мои глаза пылают ненавистью, а на шее появляются красные пятна.
— Уверена, что ты не мне это говоришь, — шиплю я. — Мой кофе, мой автобус, и мои, — толчок, — гребаные, — толчок, — ПРАВИЛА!
Он потирает свою голую грудь, особенно то место, в которое я только что тыкала, пока кричала на него.
 — Черт, женщина, в чем, бл*ть, твоя проблема? — его рука пытается проскользнуть через меня, чтобы ухватить кофейник, но я опережаю его, разворачивая свое тело вправо и блокируя его попытку.
— Ты трахался в моем автобусе прошлой ночью? — спрашиваю я, пиная Джареда в голень так, чтобы он отодвинулся от моего кофеина. Не то чтобы мне нужно было спрашивать — вид раскачивающегося четырнадцати тонного автобуса не оставлял места для сомнений. Сочетание засоса рядом с проколотым левым соском и запаха секса подходит ему, словно перчатка.