Вспомни меня. Книга 1
Просыпаюсь от боли в руке. Автоматически выдергиваю её из-под чего-то адски тяжёлого. Уже наверняка начало светать, потому что даже в палатке можно кое-как рассмотреть всё без искусственного освещения.
Моя рука была придавлена к земле грузным телом Инвалидки. Как она тут оказалась, не понятно, потому что накануне вечером ютилась в противоположном углу. Сейчас она вжала меня в тканевую стенку так, что палатку перекосило, и спит фактически на моём надувном коврике. Он у меня широкий – если двоим людям лечь рядом достаточно компактно, его ширины хватит на двоих. Ну и этим вторым вчера был Леннон. Собственно, он и сейчас на своём месте, только вместо меня теперь Инвалидка, а я на земле. Но это не самое интересное. Её левая рука обнимает грудь Леннона, а голова лежит на его плече. Я не знаю, спит ли он, или только притворяется (как, вообще, можно спать, когда на тебе отдыхает такая крупногабаритная девушка?), но Рыжая, лежащая по другую его сторону, пялится на меня во все глаза и многозначительно подмигивает: видала, мол, какие дела? Потом она загораживается от развернувшегося зрелища ладонью и ржёт.
Мне не до смеха.
– В туалет не хочешь? – спрашиваю её.
Она кивает, и мы молча вылезаем, чтобы не беспокоить парочку.
Снаружи уже действительно светло, и день, похоже, собирается быть солнечным. От перспективы наконец-то согреться, у меня аж радостно становится на душе.
А Рыжая, тем временем, ржёт в голос:
– Нет, ну ты это видела? Какая конкуренция, мать её! Жесть! Тебя же… тебя же… ха-ха… в прямом смысле выдавили из-под мужика!
Причём дважды, думаю про себя. И оба раза я туда даже не стремилась.
Не успеваем мы вернуться, Леннон, сложив на груди руки, уже ждёт нас. Его малость потряхивает – видимо, от холода, рано же ещё совсем.
Я снимаю его куртку и отдаю:
– Возьми, погрейся.
– Спасибо, конечно. Но меня уже «обогрели».
Сказано это было сквозь зубы и с деланно злым лицом, но я-то всё равно вижу иронию в его сощуренных глазах и виновато улыбаюсь в ответ.
– Палатку жалко, – говорю.
– А ты не жалей. Добудь иголку с ниткой – наверняка у кого-нибудь есть – и заштопай.
Я задумываюсь: попрошайничать мне как-то не хочется.
– Давай так, – предлагаю ему. – Ты добудь, а я зашью.
– Идёт! – машет кудряшками Леннон и подставляет пятерню.
Я отвечаю с чувством, так, что аж ладонь потом печёт. Вот вроде бы и ребячество это, а настроение становится во сто крат веселей, словно бы наше маленькое общество и не переживает сейчас серьёзное потрясение. Легко с ним, приятно так, комфортно. Ну, с Ленноном, я имею в виду.
– Так, – внезапно меняет он тон, обращаясь на этот раз уже к нам обеим – ко мне и к Рыжей. – Первую половину дня выделяю вам на питание. Во вторую коллективно строим хижину для неё, – кивает в сторону своей всё ещё занятой палатки.
– А потом? – спрашивает хитрая Рыжая.
– Потом тебе.
– А мне? – уточняю. – Когда? Позже всех?
Леннон вначале подозрительно на меня смотрит, потом заявляет:
– А тебе зачем? Ты же со мной живёшь.
– Размечтался! Я тоже хочу отдельную квартиру.
Он только щурится в ответ, пока Рыжая хихикает.
– Тебе тоже построим, не переживай. Давай вначале с Бегемотом разберёмся.
– Я не бегемот! – обиженно доносится из палатки.
Инвалидка, хоть и заспанная, но уже выглядывает через дверь.
– Я Дана!
Лишнего веса в Дане, надо сказать, ещё килограммов сто, невзирая на голодную прошлую неделю. Видать, её все подкармливали по очереди, а это уже вселяет некую надежду на целостность нашего общества, о которой так переживал Главный.
Обедаем мы опять моллюсками, и они уже, признаться, надоели похуже орехов.
– Зато быстро, сытно и всем хватает, – ищет плюсы Рыжая.
– Потерпите до вечера. Вечером запечём вам рыбу, – обещает Леннон.
– Где ты её возьмёшь, балабол? – хохочет Рыжая, она вечно подтрунивает над ним.
– Как это где? У народа. Старший им повелел всем в обязательном порядке сдать налог на инвалидность.
– Налог на что? – выпучиваю я глаза.
Они что? Уже и налоги придумали социальные, пока я там болела? Ну, типа, все сдают еду на благо Инвалидки, то есть Даны, и Цыпе на гипоаллергийный обед?
– На инвалидность, – повторяет Леннон. – Суть налогообложения очень простая: кто не платит, становится инвалидом. И так как мы сегодня на социальных работах, выплаты положены нам!
Ну вот, думаю. Самого его нет, а всё равно умудряется всеми командовать даже в своё отсутствие.
Jolene by Dolly Parton
И мы строим для Даны хижину в три пары рук. Хотя нет, в четыре: Леннон и ей находит работу – нанизывать широкие плотные листья на тонкие прутики для будущей крыши. Это очень кропотливое и долгое занятие, как раз для неё.
Мы с Рыжей по заданию заместителя главнокомандующего заострёнными кольями выбиваем пять отверстий в земле. Просто упираем колышек в почву и долбим по нему увесистым камнем, затем вынимаем и делаем в ней углубление. Леннон, тем временем, заготавливает пять держателей для будущей хижины – тоненькие стволы молодых деревьев.
Ещё когда он затачивал для нас с Рыжей колья, я заметила у него тот самый нож, который торчал накануне из рюкзака Альфы.
– Он мне говорил, что выменял этот нож у тебя.
– Так и есть.
– Тогда почему он снова у тебя?
Я просто не могу набраться смелости и произнести вслух: «Как он будет делать то, зачем ушёл, без ножа?».
И Леннон это понимает:
– Не переживай, он там разберётся тысячами других способов. Мачете здесь нужнее – да хотя бы хижину как построить без него?
– Третий день его нет, – напоминаю.
– Так и должно быть. Они далеко уйдут, а ему потом ещё возвращаться.
– Ему?
– Альфе, – согласно кивает Леннон. – Альфе. А ты почему не зовёшь его по имени?
– Потому что это не его имя?
– У всех нас тут не наши имена, Эл.
– Почему это? У меня моё! Но вы упорно называете меня Рыжей, хотя я даже не рыжая, а Рэйчел с медными волосами!
Леннон бросает на неё такой долгий взгляд, будто давно ждал, и вот, наконец, увидел. А она откровенно млеет от такого внимания, это очень заметно.
Хижину, само собой, нам не удаётся закончить за один день. Уходит и весь следующий, и на этот раз мы работаем с утра и до позднего вечера, а народ снова платит налоги. Зато на выходе хижина Даны – самая крутая хижина в деревне. В ней смело могли бы жить два человека, правда, кровать пока сделали только одну – для Даны.