Кукольная королева

— Знаешь, — молвил дэй мягко, — верить ведь можно и не в богов.
Подобное изречение из уст служителя Пресветлой помогло Таше на миг забыть о плаче.
— А во что? — вместо очередного всхлипа вырвалось у неё.
— В добро. В чудеса. В свет. В хорошее… и в это ты веришь — даже сейчас. Я знаю. Я чувствую.
Она почти затихла.
— Плачь. Плачь за всё, с чем не можешь смириться, за всех, кого потеряла, за всех, с кем рассталась. Плачь… а потом улыбнись. И вспомни, что всё обязательно будет хорошо.
Когда она подняла глаза, посмотрев в его лицо, губы её ещё дрожали.
— Арон…
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. Что встретился мне. Что пошёл со мной. — Таша вновь уткнулась лбом в его плечо. — Без тебя… я бы пропала, попалась убийцам, кэнам, «хозяину» этому… а я боялась, что ты не такой, каким кажешься, и это после всего, что ты для меня… а о том, чем тебе ради меня жертвовать приходится…
Ткань фортэньи впитала можжевеловый дым, но она различала и другой запах. Арон пах ладаном, церковным воском, вереском, шалфеем и немножко — лавандой.
Спокойно. Медово. Чуточку горько.
— Ты подумаешь, наверное, что я с ума сошла… всякий подумает, я сама так думаю, но… я тебя очень люблю.
Таша судорожно вдохнула, скрывая всхлип: прекрасно осознавая, как глупо то, что она сказала.
Чувствуя, как застывают в растерянности руки, касающиеся её спины.
— Правда. Несколько дней знаю, а люблю — будто вечность. — Она обречённо зажмурилась. — Я ненормальная, да?
Какое-то время она слушала его молчание.
— Нет, — наконец ответил дэй; и Таша не увидела, но услышала, как он улыбнулся. — И я тебя полюбил. Без тебя не пропал бы… но с тобой жизнь стала куда веселее.
Она не то хихикнула, не то всхлипнула в последний раз. Не зная, почему ей вдруг стало легко-легко — от этих его слов или от всех предыдущих, — но чувствуя, что слёзы кончились.
Арон тихо коснулся губами её макушки. Осторожно, не разжимая рук, встал. Поставил её на ноги, и лишь тогда — мягко отстранил:
— Легче?
Таша, кивнув, тыльной стороной ладони вытерла влажные щёки. Отвернувшись, широким шагом переступила через Джеми.
Сопевшего так усиленно, что сомнений в его бодрствовании не оставалось.
Всё слышал… ну и ладно.
Пусть слышит.
***
Откладывая зеркальце, он улыбался.
— Давно я вас таким не видел, хозяин, — заметил Альдрем.
— Я давно этим не занимался.
— Даже когда занимались, таким редко бывали.
— Это — особый случай.
Подливая в фужер блеснувший янтарём напиток, слуга молчал.
Но молчание его звучало чрезвычайно выразительно.
— Ты чем-то озадачен, Альдрем.
— Это признание… довольно неожиданно.
 
— А по мне так очень даже ожидаемо. — Он взял бокал в руку. — Брось, Альдрем. Это её «очень люблю»… такое детское, невинное, чистое. «Люблю» девочки, которая не отличает дочернюю любовь от другой. Она ведь не знала отеческой любви, а ей отца хотелось. Она любила того, кого считала отцом, но тот ей родительской взаимностью не отвечал. А он — ответил. Чужой по крови человек, чудесным образом заменивший ей желанного папу… во всяком случае, она так думает.
— А его «люблю»?
— Полюбил, Альдрем. Акценты — это очень важно. И его «полюбил» — принятие её правил и её пути. И отрезание прочих.
Альдрем помолчал.
— Она и правда ещё ребёнок, — сказал он потом: печаль в голосе была почти незаметна. — Раньше вы с такими юными не связывались.
— Насчёт этого можешь не волноваться. Она повзрослеет. Гораздо быстрее, чем сама того хочет, — он рассеянно водил пальцем по краю бокала. — Я ей в этом помогу.
В камине обыденно потрескивало пламя. Огонь — это так… символично. В конце концов, эти игры всегда были на грани. Несмотря ни на что, он играл с огнём, ведь игры без риска не бывает.
Во всяком случае, в игре без риска нет никакого интереса.
— Всё же она очень милая девочка, — задумчиво изрёк Альдрем.
— У меня хороший вкус. — Он листал страницы своей памяти. — Она хочет помочь всем вокруг, даже когда сама отчаянно нуждается в помощи. Она видит мир прекрасным и удивительным, в лужах замечая не грязь, а отражённые облака. Она считает жизнь сказкой с обязательным счастливым концом, и даже в чумазом конюшонке углядит обладателя красивых глаз.
Шестая. Она шестая… сакраментальное число.
Шестая и последняя.
Это тоже очень символично.
— Самое поразительное, что это срабатывает. Окружающие видят, что о них думают хорошо, и им становится неловко от осознания того факта, что о них могут подумать иначе. Они стараются не разочаровать её ожиданий… но я искренне надеюсь, что многочисленные достоинства моей девочки не дадут тебе повода меня осуждать.
Он даже головы не повернул. По-прежнему смотрел в огонь, обводя пальцем хрустальный край.
Но с уст слуги сорвался короткий, едва слышный, почти судорожный вздох.
— Я всегда на вашей стороне. Вы же знаете.
— Мой верный Альдрем… знаю. Но напомнить порой нелишне.
Да. Эта игра определённо была не такой, как остальные. Остальные получались слишком… лёгкими. Впрочем, и правила везде были разными, и ставки — соответственно; в этот раз правила были действительно сложны, но и на кону стояло всё.
Лебединая песнь обязана быть лучшей. Последнее творение мастера должно остаться в веках.
Пусть этой игре и не суждено быть воспетой в песнях.
Во всяком случае, всей правде о ней.
— Может, по такому поводу я даже изменю своим предпочтениям, — произнёс он вслух. — Наконец.
 
— Предпочтениям, хозяин?
Он поднял бокал на уровень глаз. Взглянул на пламя, плещущееся в жидком янтаре, вязнувшее в россыпи жемчужных нитей крошечных пузырьков.