Господин Изобретатель. Книги 1-6 (СИ)
Глава 19
Академическая
Как ни странно, я неплохо выспался, несмотря на то, что диван раскладывался только до полулежачего положения, постельного белья, даже подушки не полагалось, только пледы, которые принес проводник. У него же можно было заказать чай и папиросы. Более опытные пассажиры везли с собой подушки-думочки, я же оказался "на бобах", но поворочавшись, уснул под посапывание профессора и стук колес. Утром, проснулся и отправился в ватерклозет. Оказалось, что никакого "ватера" в нем нет, слив отсутствовал, вместо него — педаль сброса.
Подразумевалось, что удобства будут на остановках, что и пришлось сделать в более комфортных условиях в Малой Вишере, где была остановка и какой-никакой, но небольшой вокзал (хотя вокруг, кроме станционных построек, ничего. Сортир для господ из 1 и 2 классов, за которым следил специальный служитель, был довольно чистый, с горячей водой и даже с горячим полотенцем, что подал мне "повелитель ватерклозета". Подозреваю, что он просто проглаживал утюгом полотенце после каждого посетителя и их, полотенец то есть, у него и было 4–5 штук. Ну и бес ним, оставил ему гривенник за услуги. Главное, что, уединившись, я намазал питательным кремом кожу рук, в вагонном клозете в полутемноте с постоянным раскачиванием вчера вечером сделать это было весьма неудобно. Руки постепенно приходят в порядок, ногти мне обрабатывал приходящий мастер маникюра, получая вчетверо против обычной таксы, так что, может, перчатки когда-то можно будет снять.
Вернувшись в вагон, попросил чаю и пока пил, смотрел в окно на станционную жизнь. Пассажиры 3 класса толкались в очереди в дощатую будку с надписью "Кипяток", понятно, что чаем их никто не баловал. "Чистая" публика совершала утренний моцион. Ресторана в Вишере не было, только буфет: отдельно для пассажиров 1 и 2 класса и для всех прочих. Зато в изобилии было всяких торговцев-лоточников, расхваливающих свой товар, возле них толпились, судя по виду, немудрящие пассажиры третьего класса, впрочем, среди них были и сельские батюшки в рясах и личности в форменных фуражках, видимо, телеграфисты или землемеры, а может, студенты. Тут последовательно раздались удары станционного колокола, паровоз свистнул и поезд покатил дальше.
Профессор проснулся, попросил чаю и открыл баул, приглашая подкрепиться. В бауле и сверточках с полки оказалась всякая домашняя выпечка и превкусная! К ней полагались ветчина и колбаса, которую его превосходительство назвал "немецкой" а я, про себя, "краковской".
Мы еще вдоволь почаевничали и завтрак оказался достаточно плотным. Потом поговорили о красителях, точнее, об окрашивании срезов тканей для микроскопии. Узнал, что уже разделяют грамположительные и грамотрицательные бактерии. [61] Обрадовался, это мне пригодится при испытаниях стрептоцида, хотя я и знал что в нетоксичных концентрациях сульфаниламид действует на Грам (+) — бактерии.
— Вот что вы скажете на то, что мои лаборанты никак не добьются хорошей окраски тканей этим самым метиловым фиолетовым или эозином, — спросил меня Модест Сергеевичр, — что они делают не так?
— Профессор, проверьте качество спирта, которым фиксируют и отмывают от избытка эозина подготовленные к микроскопированию срезы тканей ваши лаборанты, — посоветовал я. — Не дай Бог, разбавляют спирт, шельмы.
— Непременно присмотрю, — поблагодарил меня за совет профессор. — Спиртометр у меня есть.
Вот так, за разговорами, мы доехали до Питера. Профессор дал мне домашний адрес и написал, где находится его кабинет на кафедре (по анатомии числилось аж четыре профессора, все же основной категорией подготовки были военные лекари с ведущей хирургической подготовкой, а там без знания анатомии делать нечего). [62] Я намекнул ему о перспективах окрашивания срезов анилиновыми красителями гематоксилин-эозином и кислым фуксином, что впервые было применено в начале XX века немцем Густавом Гимзой, а затем с реактивом Романовского использовалось вплоть до XXI века лабораториями всего мира, [63] но подробностей этого метода я не помнил, как точно не помнил и всех реактивов, ну, пусть пробует сам, может быть, прославится. А мимо Военно-медицинской академии мне не пройти, вот как полезно ездить первым классом — сами собой заводятся нужные знакомства.
Вот и вокзал, профессора встречали, мы тепло простились, я пообещал, что как только получу лекарство, сразу же сообщу и приеду в академию выступить. Меня никто не встречал, я на всякий случай чуть выждал, пока профессор, окруженный то ли родственниками, то ли учениками скроется и пошел получать багаж. Тут уже толпилась целая свора носильщиков, которая кинулась мне навстречу, так что проблем с транспортировкой чемодана, в котором, между прочим, кроме моих вещей, были и три противогазных маски. Пришлось опередить Зелинского, [64] иначе много народа потравится при производстве тротила, да и против газов в Первую мировую будет действенное средство, а не повязки, пропитанные, простите за подробности, мочой. Так что "атаки мертвецов" под Осовцом не будет, да и будет ли еще то сражение за крепость Осовец. [65]
Приказав извозчику везти меня в Михайловскую академию, я откинулся на подушки тряского экипажа и стал рассматривать Петербург конца XIX века. Впрочем, долго это не продолжалось, так как переехав через мост, мы свернули на Арсенальную набережную. Прибыв к дежурному, я назвался и попросил доложить обо мне штабс-капитану Панпушко. Вскоре ко мне вышел молодой сухощавый офицер, представился и попросил следовать за ним.
— А как быть с этим? — показал я на чемодан. — У меня здесь противогазовые маски для вас.
— Сейчас пришлю кого-нибудь из нижних чинов и они заберут, — ответил капитан. — Прошу за мной, Александр Павлович.
Мы долго шли по коридорам, я не видел толп курсантов, изредка попадались обер-офицеры, приветствующие моего провожатого, все же преподаватель и член Арткома! Потом я узнал, что в трех классах академии обучается всего 60 офицеров, поручики и штабс-капитаны, отслужившие не менее 3 лет в войсках. Окончившие старший класс по 1 разряду производились в штабс-капитаны гвардии или капитаны армейской артиллерии, получая преимущество для производства в штаб-офицерский чин и лучшие оставались еще на год в дополнительном классе — из таких лучших из лучших и выходили будущие преподаватели вроде Семена Васильевича Панпушко.
Пока же присматриваясь к своему собеседнику, я был, скорее, разочарован.
— Вот тебе и лучший химик, член Арткома, — с досадой думал я, — естественно, завалил дело!
К тому же меня поразила бедность, если не сказать, убогость, химической лаборатории. У Генриха лаборатория была даже лучше, чем в этом средоточии артиллерийской мысли Российской империи!
— И как Россия ухитряется оставаться мощной военной державой? — размышлял я. — Ведь это школьная химическая лаборатория, которую в XXI веке можно было бы встретить в глубокой провинции…
Какие-то явно самодельные приборы, [66] разве что весы под стеклянным колпаком хорошие и то, если не сломанные и не врут. Баночки, колбочки, реторты разнокалиберные, собранные чуть не на задворках какого-нибудь советского НИИ. И всего три рабочих места! И они собирались выделать необходимое количество ВВ здесь? [67]
Словно угадав мои мысли Панпушко сказал мне: — Конечно, это только лаборатория где мы проводим предварительные исследования. И если они удачные, то основное количество зарядов и снаряжение ими боеприпасов проходит не здесь. Но, в вашем случае, Александр Павлович, нам не удалось добиться подрыва даже малых экспериментальных зарядов!