Господин Изобретатель. Книги 1-6 (СИ)

Пошел посмотреть, где разместили жандармов, если вдруг потребуется их помощь. Заодно узнал, что охрану несут шестеро гвардейцев под командованием фельдфебеля, который вскочил при нашем появлении, вытаращив глаза, и даже отрапортовать от страха не смог. После того, как я убедился, что конвой размещен и дана команда на кухню, попросил Ардабадзе дать команду кому-нибудь из его унтеров погонять зажиревшую охрану и провести учения по отражению нападения на территорию усадьбы. Затем пригласил Алышевского для разговора в его кабинете или другом месте, где нас никто не услышит и не побеспокоит.
— Итак, Владимир Ясонович, что вас подвигло похитить великого князя из Ливадии?
— Ваша светлость господин действительный статский советник..
— Наедине можно просто Александр Павлович, так в чем же причина, ответьте, пожалуйста, Владимир Ясонович.
Дальше последовали пространные рассуждения Алышевского о том, что он нашел неправильным лечение великого князя в Ливадии, где климат не в пример хуже, чем в Аббас-Тумане, о его полном расхождении во взглядах с профессором Ивановым, которого он назвал "солдафоном в белом халате", о вредных порошках, которыми каждый день три раза пичкали Георгия, о том, что Иванов отменил вино и пиво, чем вызвал недовольство августейшего пациента и много других претензий, вплоть до качества блюд, приготовленных в Ливадии.
— Постойте, Владимир Ясонович, — прервал поток словоизвержения недовольного эскулапа, — давайте посмотрим историю болезни Георгия Александровича и лист его назначений.
— Простите, Александр Павлович, какую историю? Если вы про скорбный лист, то для высокопоставленных пациентов он не ведется, у нас нет ординаторов и профессорских обходов. Аббас-Туман — это не клиника, а скорее санаторий, где больным поправляют здоровье естественными, природными методами, а не непонятными порошками.
Я объяснил, что для высокопоставленных пациентов как раз и должны вестись ежедневные [422] записи по их самочувствию и лечению и что это за санаторий, где лечат инфекционного тяжелобольного, между прочим, опасного для окружающих.
— Вы что, доктор, хотите сказать, что открытую форму туберкулеза можно вылечить сквозняками и холодным воздухом?
— Ваше превосходительство! У меня есть записи, но они носят дневниковый характер, там много личного. И, осмелюсь, сказать, что многие европейские авторитеты выступают за пользу горного воздуха, например, Швейцарии.
— Эти самые европейские авторитеты сейчас в очередь стоят за теми "непонятными порошками", что вы с такой легкостью отвергли. Если в Швейцарии такой целебный воздух, то, наверно они бы не стали их покупать за довольно большие деньги золотом, а лечили бы только бесплатным воздухом? Скажите, сколько лично вы вылечили больных бугорчаткой холодным воздухом и сквозняками, следуя вашей доктрине? Да и вообще, конечно, вряд ли суд примет во внимание какие-то разрозненные записи личного характера.
— Какой суд!? О чем вы, ваше превосходительство!? Я известный специалист по легочным заболеваниям! Мои методы были одобрены августейшей семьей и приносили пользу великому князю.
— Польза эта весьма сомнительна, так как болезнь прогрессирует и количество туберкулезных палочек в мокроте неуклонно увеличивается. Метод лечения профессора Иванова был признан более прогрессивным и, после доклада начальника ВМА, одобрен государем императором, а вы прервали его, я имею в виду лечение, нанеся вред больному. Вы потакали пациенту, часто идя у него на поводу, ведь это он просил вас увезти его из Ливадии? Здесь вы опять продолжаете ставить опыты на великом князе, проводя в жизнь вашу пещерную медицину. Все это, дорогой мой, вполне может стать поводом для судебного разбирательства и обвинением вас, по меньшей мере, во врачебной халатности, что приведет к лишению права заниматься медицинской практикой, чинов и званий, а как максимум — в осознанном вредительстве, а тогда каторга, милостивый государь. Или вы думаете, что ротмистру Ардабадзе не хочется стать подполковником, раскрыв заговор с участием врача-вредителя с польской фамилией?
 
На Алышевского было жалко смотреть: он напоминал воздушный шарик, из которого выпустили воздух — сгорбился, усы повисли, и куда девался шляхетский гонор… Он что-то пытался лепетать про Марию Федоровну, которая его лично знает, про Мариинскую больницу, [423] которой он заведует много лет, про службу верой и правдой и так далее.
— Марию Федоровну, вы, кстати, все время пугаете, вот Захарьин умеет говорить то же самое, но по-другому, мягче, учитесь у него и далеко пойдете. На мой взгляд, ваша основная заслуга в том, что вы первым поставили Георгию правильный диагноз, а то до этого его лечили и от простуды и от бронхита и от малярии, вы первым выделили бациллы туберкулеза из мокроты пациента, причем сделали это лично и лично сообщили неприятную для слуха императора и императрицы тяжелую весть о болезни сына. Так что не все потеряно, Владимир Ясонович, вам нужно только объединить усилия с профессором Ивановым и продолжать назначенное им лечение и если у вас будет взаимопонимание, я гарантирую, что никакого разбирательства не будет — это уже полностью в моей компетенции: дать делу ход и отдать вас жандармам, либо не дать.
Ну, просто как в историческом анекдоте "Казнить нельзя помиловать" — Ясоныч сразу воспрял духом и стал смотреть на меня глазами преданной собаки:
— Ваша светлость, Александр Павлович, заставьте бога молить, я ведь это не со зла, я ведь знаю, что Георгий приговорен и только хотел облегчить его дни, жизнь продлить в удовольствие и уменьшить страдания. Только вот порошков у меня нет… в Ливадии остались.
— Порошки у меня есть, давайте мне халат и шапочку, пойдем к больному. Вы меня представите, а потом оставите наедине с Георгием.
Выяснилось, что белых халатов здесь не держат, тем более, шапочек. Великого князя мы нашли стоящим у окна, он был в мичманской форме и что интересно, в сапогах. Он с интересом смотрел в окно, во двор, где жандармы учили здешнюю команду рыть окопы и занимать круговую оборону.
— Господа, вы мне не объясните, что здесь происходит?
— Здравствуйте, Георгий Александрович, я князь Александр Стефани-Абиссинский, можете звать меня Александр Павлович. Ничего страшного не происходит, просто жандармы тренируют здешнюю охрану.
Великий князь заметил, что во время прогулки слышал в горах стрельбу и какие-то хлопки. Объяснил, что по дороге в нас два раза выстрелили, к счастью, никого не задев, поэтому пришлось немного пострелять и бросить ручные бомбы. Георгий заинтересовался бомбами и я обещал ему показать их действие. Тут Алышевский нас покинул, сказав, что распорядится насчет обеда. Я спросил Георгия о его самочувствии, где ему больше нравится: здесь или в Ливадии и почему. Насколько я понял, в Ливадии Георгию тоже нравилось, но там ему все напоминало о днях, когда он был здоров и вместе с родителями отдыхал в Крыму, а здесь он уже смирился со своей болезнью и с тем, что здесь же все и закончится. В Аббас-Тумане — делай что хочешь, а в Ливадии Иванов установил какие-то казарменные порядки, надо пить лекарство по часам, строго после еды, за приемом порошка смотрит врач и дает запивать его только кислым яблочным соком.
— Георгий Александрович, а вы хотите вылечиться?
— Зачем вы смеетесь надо мной, вы же знаете, что я — безнадежен!
 
— Зачем вы хороните себя раньше времени, разве профессор Иванов не рассказал вам о результатах клинических исследований того порошка, что он назначил?
Оказалось, что не рассказал, пришлось это сделать мне: из сотни больных более чем у семидесяти процентов за год отмечено существенное улучшение симптоматики, у остальных — тоже улучшение, но в меньшей степени и лишь у пяти — без изменений. Никто не умер и ни у кого не было серьезных побочных эффектов. Свежий воздух — это тоже хорошо, но если лечить им одним, таких результатов быть не может. Теперь все европейские врачи в очередь стоят за этим препаратом и готовы платить за него круглые суммы в золоте. Но препарат надо принимать по часам, чтобы концентрация его в организме была постоянной, после приема пищи и запивать кислым питьем. Перерывов делать нельзя — так формируется устойчивость у микробов, недобитые становятся родоначальниками новых поколений туберкулезных палочек, устойчивых к препарату. Смотрю — слушает внимательно, не перебивает и это уже хорошо.