Черчилль: в кругу друзей и врагов
В последней фразе речь, разумеется, идет о премьерстве. Черчилль написал эти строки еще в конце 1928 года. На тот момент они имели для него личный подтекст, который приобрел еще большее значение во время последующих публикаций эссе: в 1936 году, а также после выхода сборника на следующий год. Чем дальше Хронос двигался по четвертому десятилетию XX века, тем больше британский политик, успевший к тому времени отметиться руководством множеством министерств и ведомств, включая занятие двух «великих должностей» из четырех: министра внутренних дел и канцлера Казначейства, задавался вопросом о том, суждено ли будет ему возглавить правительство. И в этом отношении карьера Керзона если не предлагала ответ на этот вопрос, то содержала полезный материал для размышлений о собственной судьбе. На примере своего старшего коллеги Черчилль попытался понять: «что и как помешало Керзону»? «Какие причины, внешние и личные, лишили его, добившегося сильных позиций, заслуженного приза»? [472]
Черчилль и Керзон сильно различались, но одним они были удивительно похожи: умением и любовью излагать свои мысли в письменной форме. И мимо этого факта Черчилль не мог пройти, не отметив его в своем исследовании: «Керзону еще не было семнадцати лет, а он уже владел обширным словарным запасом и высоким стилем, его чувство слова было безупречно. Его заметки <…> становились легендарными из-за своей величественности и высокопарности. Его мысли и знания шли в ногу с беглостью его речи и письма» [473]. Не мог Черчилль упустить и еще одно важное качество, которым обладал Керзон и которое отличало эффективного руководителя от его менее эффективного коллеги. Это качество «позволяет идти на сто шагов впереди толпы». Без него «трудолюбие, знания, ученость, красноречие, влияние в обществе, богатство, репутация, логика, смелость – меньше чем ничего». Без него «остальные таланты страшно теряют в цене». Черчилль назвал это качество «видящим оком». Но, по сути, оно заключается в «умении заглядывать под поверхность слов и вещей и видеть, пусть и смутно, но верно другую сторону стены». Керзон был и опытным борцом, что также высоко ценил Черчилль, замечая, что его герой «выбирал поле боя с умением Ллойд Джорджа». Он был трудолюбив, «неустанно готовя письменные тексты и постоянно выступая», а также «передавая энергию всему, чего он касался» [474]. Но всего этого оказалось недостаточно для получения «заслуженного приза». В чем же заключалась проблема?
Как и многих неуспешных, но талантливых людей, способности Керзона не только толкали его вверх, но и тянули вниз. Да, он умел красиво писать и говорить ласкающими слух оборотами. Но порой его стиль был слишком красив для суровости реального мира. Ему не хватало связи с существующим положением вещей, а следовательно, и глубины. Поэтому его стали обвинять в «верхоглядстве» и «многословии», отмечая также, что «церемонность его оборотов несет на себе оттенок помпезности». К тому же Керзон, знающий цену своим способностям и происхождению, не был чужд высокомерия [475].
В той или иной степени все эти недостатки, выявленные Черчиллем, были присущи и ему самому. Но были ли эти недостатки, или особенности, или слабости, как кому больше нравится, в состоянии нанести брешь, которая смогла потопить корабль чаяний стремящегося на самый верх государственного деятеля? Черчилль считал, что нет. Было еще кое-что, гораздо более существенное и важное. В глазах своих коллег-политиков Керзон отличался «легковесностью». Он был эрудирован и информирован, обладал привлекательными манерами и умением выступать на публике, но он не умел оказывать влияния. «Он мог точно изложить вопрос и дать толковый ответ, – объяснял Черчилль. – Он владел малым парламентским мечом стильно и безупречно, он работал и путешествовал, он читал и писал, и делал все, что ему было предназначено, но он не мог повлиять на чужую точку зрения или изменить ход событий». В отличие от него «люди проще, обладающие грубой внутренней силой и убеждениями, добытыми жизненным опытом, делали простые нерешительные выступления, которые значили больше, чем изысканные спектакли». В результате, хотя «на бумаге он имел много общего с Питтом-младшим, если бы только это можно было установить каким-нибудь экзаменом, на деле же от него просто отмахнулись» [476].
В заключение Черчилль приходит к выводу, что, «несмотря на тонкость речей Керзона, кропотливую тщательность, прекрасное владение фразой и эпиграммой, его общественные связи и незапятнанную репутацию, в палате общин он проиграл». А значит, проиграл и на политическом олимпе. Он привлекал внимание, но никогда не вел за собой и не «господствовал в центре». В 1950-е годы, когда Черчилля попросят охарактеризовать Керзона – этого «проконсульского вице-короля Индии, востоковеда, храброго путешественника, неутомимого главу Форин-офиса», он неожиданно сухо ответит: «Джордж не был выдающимся» [477].
На примере разбора биографии Керзона, который «был более озабочен тем, что могло быть сказано о вещах, чем самими вещами», Черчилль пришел к выводу, что в плоскости практических дел, где требуется результат, а не рассуждения, человек мысли проигрывает человеку действия. А учитывая, что в жизни подобные ситуации встречаются гораздо чаще, то и победа, как правило, достается тому, кто делает ставку на поступки, а не на интеллект. Возможная причина этого несоответствия состоит в том, что люди мысли «слишком озабочены изложением своей позиции, а не претворением ее в жизнь». «Когда Керзон писал внушительные телеграммы или вносил вопрос на рассмотрение кабинета, он делал это полно и внимательно, прилагая все свои знания, но, закончив изложение, считал свою функцию выполненной; он сделал все что мог, и теперь события должны пойти своим чередом», – описывает Черчилль модель его поведения [478]. Но жизнь не терпит незаконченности. Если кто-то не в состоянии сделать последний шаг, на его место быстро придет другой, кому и достанутся лавры первопроходца.
Не меньшее значение для Черчилля, чем биография Керзона, имеет жизнь Розбери. Сам Черчилль считал очерк об экс-премьере лучшим в сборнике [479]. Почему? Безусловно, свою роль сыграло и совершенство стиля, и ностальгия по описываемой эпохе: на стыке викторианства и эдвардианства. Но главная причина заключалась в том, что личность Розбери представлялась ему важной для анализа. «Его дела, а еще больше – его характер и личные качества, которые позволили ему осуществить свои замыслы, достойны самого внимательного изучения не только потому, что Розбери многого достиг, но и потому, что чего-то он достичь не смог» [480].